Чтение онлайн

— Что это? — спросил Богдан, подходя ближе.

— Уникальный микроскоп с широчайшим спектром возможностей.

На Дана потоком полился ливень профессиональных терминов, он смутился, растерялся и отступил. Яшу потеря слушателя совершенно не смутила, он вдохновенно размахивал руками и продолжал разговаривать сам с собой.

Леопольд успокоено вздохнул и протянул капсулу обратно.

— Кофе хотите? Я так понимаю, есть вопросы?

Дан широко улыбнулся:

— Хочу. Да, думаю, нам придется какое-то время довольно тесно общаться.

Я почти не помню первый день пути. Усталость, переизбыток впечатлений, ощущение какой-то скованности, дурнота. Едва после утомительной поездки я переступила порог дома, места, куда не возвращалась более десяти лет, как Стоуш заторопил с уходом. Я успела лишь ополоснуть лицо и снова оказалась в дороге.

Мы так долго не общались с отцом, что после приступа ностальгии, вдруг возникла неловкость, как вести себя дальше? На мгновение душу словно обдало холодом. Совсем непонятно что говорить, а о чем молчать. Возможно, Стоуша посетили те же мысли. А может, и нет. Он от природы не был болтливым. Поэтому мы шли в тишине, прерываемой периодически веселым треньканьем рут. Эти птицы охотились и жили небольшими стайками — шесть-восемь пар, обычно. Они имели удивительно мелодичные голоса и весомые размеры. Голова на жилистой шее, увенчанной массивным клювом, возвышалась над длинными пальцами ног-палок метра на полтора. Рута охотились на гусениц и животных помельче себя. Время от времени они переговаривались меж собой вслух. Деловито и нежно, словно воркующие влюбленные парочки.

Поначалу родимые Холмогоры казались такими привычными — ласково припекало весеннее солнышко, вокруг раскинулись сочно-зеленые поля, поросшие бродячей травой и мерцающими в ночи кустами. Ветерок едва колыхал нежные бородки первой листвы на деревьях. Весенняя прохлада почти не чувствовалась, так, слегка холодило ноги и шею. Но вскоре пейзаж начал изменяться. Деревьев становилось все больше, а откуда-то из-за горизонта неспешно выползали темные зубцы леса. Холмистая местность становилась гористой, а подъемы, как и спуски, все круче и круче.

На равнинах, кроме кустарников и травы, выживали только мощные амаки, стволы которых — плотные, в броне из ромбовидных щитков — покрывали круглые тарелочки грибов-паразитов. Практически прозрачные, невесомые, с мягкой, бархатистой шкуркой эти грибы выделяли смолу, помогающую щиткам окостенеть. Так амаки становились неуязвимыми для паразитов, стремящихся проникнуть в его беззащитную, пористую плоть. Грибницы же закреплялись между неокостеневшими пластинами еще до взросления гриба. Летом, лохматые щетки листьев (что выгонялись из ствола высоко от земли), разворачивались днем, напоминая гигантские опахала, а к вечеру сворачивались, превращаясь в узкие бахромчатые зонты. Сейчас из почек как раз проклевывались вверх первые темно-оранжевые липкие стрелы.

По сторонам пока что еще тянулись волнистые поля, поросшие высоким золотисто-оранжевым злаком. Исмаи легко душил все сорняки, поскольку сам по сути был культивированным сорняком. Могучие стебли его, в обхват ладоней, упругие и плотные возносились метра на три с лишним от земли. На макушке среди плотно прижатых к стеблю листьев проглядывали шишки — темно-фиолетового цвета. Початки еще только набирали сок, но к осени они превратятся в длинные, черные, полные сладковатых семечек плоды. Из этих семечек, насколько я помню, делают муку, отжимают масло, варят каши и даже жарят как деликатес на сковороде. Раньше, я никогда не приглядывалась к полям исмаи, не знаю, почему внезапно потянуло. Словно напоминала себе самой: я есть, я думаю, я существую. Пусть даже способ выбрала странный, перебирать в памяти рецепты из исмаи.

Поля раскинулись слева и справа от тропы, на сколько хватало глаз. Лишь с одной стороны, впереди, их теснил курчавый, ядовито-зеленый с проблесками оранжевого подлесок. Он жил своей лихорадочной весенней жизнью, агрессивный, оживающий после затяжного сна. Настоящий лес начинался глубже. Поначалу он казался лишь продолжением подлеска, ненамного более густым, с небольшими островками-проплешинами. Эти залысины облюбовал горень, кажущаяся хрупкость и невзрачность которого были простой обманкой. Стоило кому-либо ступить на такую поляну, как земля под ногами начинала буквально гореть. Полыхать сине-оранжевыми языками пламени, от которого тянуло гарью, дымом и смертью. Поспешно покидающих поле боя разумных существ после кратковременного удивления и последующей досады, ждал еще 'подарочек'. Да, горень просто создавал убедительную иллюзию пожара, но ожоги от него появлялись самые настоящие. Там, где рос огонь-куст, обычно больше не росло ничего, кроме мелких несъедобных ягод. Лес, плотной завесой подступал к дороге, почти полностью сливаясь с ней, втягивая ее в себя, делая своей частью.

Красные великаны тои покрытые пучками полупрозрачных, бархатных на ощупь фиолетовых листьев, с багровым наростом мха-паразита на стволах угрюмо нависали над головой. Чем глубже забредаешь в такие дебри, тем больше вероятность встретится с чем-то опасным и незнакомым. Черные леса далеки от трактов, больших городов, механики, ученых лбов. Зато природа в них сохранилась почти в первозданном виде — дикой, опасной и голодной. Со Стоушем, конечно, бояться мне нечего. Он знает столько, сколько многим не выучить и за всю жизнь. Как себя вести, что говорить, делать. Упрямая уверенность — теперь уж не пропаду, теперь беды пройдут мимо — пугала меня. Давно такой необъяснимой, слепой веры в кого-либо не испытывала. Что на меня нашло, не пойму? То ли действительно, начинали проявляться странности беременности, то ли в детство по глупости впадала? Он же не бог, жевлар.

Мы уходили выше и выше в горы, оставив далеко позади все, в том числе и преследователей, как я надеялась. Хотя на это как раз рассчитывать, пожалуй, не стоило. Метались в голове обрывки мыслей, кусочки воспоминаний, но так и не сложились ни во что путное. К вечеру, зато, я едва волокла ноги, а уж ворочать языком не хотелось вовсе. Никаких проблем с неловкостью.

Плохо помню, как устраивались на ночлег, залезали под старую великаншу-тои и, привалившись к могучему стволу, дремали. Смутно, как съехала на душистую, пахнущую чем-то сладким и терпким землю, покрытую толстым слоем листьев. Как свернулась калачиком под плащом и провалилась в сон. Ничего мне не снилось, ни плохого, ни хорошего. А потом Стоуш разбудил и снова погнал вперед.

В полдень мы перекусили и снова шли до тех пор, пока крутые холмы не сменились скалами. Их местами лысые скаты темнели провалами и отблескивали крошевом камня на солнце. За эту холодную твердь цеплялись что есть сил лишь чахлая по виду ползучая трава, да кустики странных бледных цветов. Шуршали, вызывая обвал мелких камней на тропу, и пылили, перебегая от укрытия к укрытию, ящеры длиной до метра, ярко-синие, с переливающимися на солнце чешуйчатыми спинами. Яркое весеннее солнце сверху щедро поливало теплыми лучами траву, склоны, узкую тропу меж ними и нас.

К вечеру я уже не бодро рысила, а уныло плелась. За весь день мы с отцом от силы перекинулись парой слов. Какие беседы? Нужно как можно быстрее и дальше уйти, пока не пошла травля, пока след можно запутать, а намерения не вычислены. Я не знала, куда стремится Стоуш и узнать пока не пыталась. Усталость моя достигала предела. Я уже не ощущала весеннего холода, недостатка пищи или воды, боли в разбитых ногах. Держалась за единственную мысль — надо, и продолжала идти.

Когда солнце село, ночь наступила стремительно, как всегда бывает в горах. Зелень приобрела почти черный оттенок, длинные тени слились с землей и создали новый пейзаж. Таинственный, немного пугающий, разительно отличающийся от дневного. Высыпали нетерпеливой гурьбой звезды. Подмигивали злорадно с небес, словно знали некий секрет и умалчивали о нем. Я привалилась спиной к скале и безучастно смотрела вверх. Отец нашел хорошее место. Две скалы перекрывали друг друга слоистыми боками. В закутке не дул ветер, а со стороны не разглядишь и отсвета огня. Только здесь, впервые за два дня, Стоуш развел костер. Когда сушняк (ломкий и полый как трубки) разгорелся, он обратился ко мне.

— Устала?

Я кивнула. После долгого молчания казалось невозможным нарушать тишину. Я сроднилась с ней, сжилась даже. А тут вопросы, ответы. Пусть будет, если иначе нельзя краткий отдых и пора дальше, в путь. Что усталость? Она проходит, нет ее, просто привыкаешь к ритму, даже такому изнуряющему. Ко всему на свете можно привыкнуть.

Стоуш смотрел на огонь, и на его плоской морде эмоции не отражались.

— Чувствуешь?

— Что? — собственный голос показался мне охрипшим, резким.