Чтение онлайн

Треск, крик. Мадокьель задрожал от этого чужеродного вторжения. Его руки, словно тиски, стиснули колени, мышцы превратились в натянутые канаты. До боли сжатые зубы мешали дышать. Он не мог ничего поделать, мог лишь ощущать, как потрескивающие искры скользят по его языку, прокрадываются к надбровным дугам и впиваются в мозг. Они проникали в его мысли, исследовали память. Искры выясняли личность вновь прибывшего, сравнивали его воспоминания с теми, что он оставил во время последнего визита. Вся эта сцена длилась всего лишь одно биение сердца, но мужчине показалось, что он подвергся грубому насилию, вывернувшему его душу наизнанку.

Искры покинули тело совершенно внезапно: сенешаль рухнул, как подкошенный — руки и ноги в огне, челюсть парализована. Пройдет не одна минута, прежде чем он сможет приподняться на локтях, справиться с жужжащим черепом, сухостью во рту. Сенешаль услышал щелчок, щелчок двери, которая распахнулась с неприятным скрипом.

Укус стражей двери становится больнее с каждым визитом. Хаим делает вид, что ничего не замечает, но сенешаль подозревает, что его знакомый получает извращенное удовольствие, мучая посетителя.

Мадокьель переступил через порог. Какая существенная разница! Затхлая влажность тюремного коридора сменилась ароматами старой кожи и ладана.

Сраженный этими запахами былых эпох, Мадокьель застыл у входа в пещеру. Ожившие грезы перенесли его в раскаленную пустыню, населенную племенами кочевников. Белый песок пустыни Кех, благоухание горячей земли — все эти видения принадлежали прошлому.

Пещера, выдолбленная прямо в скальной породе приговоренными к смерти, стала лишь временным убежищем. Мадокьелю не нужно видеть ее стены, серые стены, вырубленные примитивными инструментами, чтобы почувствовать: в этом месте царят лишь холод и враждебность. Однажды черная фея позволила сенешалю почувствовать всю тяжесть тысячелетней скалы, ее горечь, злость на тех, кто вырвал кусок ее плоти. Мадокьель полагается только на свое обоняние. Его ноздри затрепетали, улавливая едва различимые запахи, например запах чая, тянущийся из глубины пещеры. Напряжение, от которого скрутило живот, постепенно ушло: он сделал несколько шагов. До его слуха долетали обрывки странных звуков: приглушенное дыхание, невнятный шепот. Совершенно машинально гость выставил руки вперед, он боялся натолкнуться на жаровню.

Кончики пальцев коснулись шелка шатра, возвышающегося прямо посреди пещеры. Сенешаль знал этот шатер, как свои пять пальцев, ведь он посвятил ему свое существование. Двумя руками Мадокьель раздвинул полог, загораживающий вход. Аромат чая усилился. Хаим стоял в глубине шатра, спиной к гостю, вслушиваясь в его дыхание.

— Чувствуй себя как дома, — сказал кехит.

— Спасибо, Хаим. Рад встрече с тобой.

— Присядь, — предложил хозяин, указывая на огромную вышитую подушку.

Мадокьель уловил движение и понял, куда указала рука кехита.

Мыском ноги он нащупал подушку и опустился на нее, скрестив ноги. Привычный ритуал уже начался: оба мужчины рассчитывали каждый свой жест. Сенешаль любил эту молчаливую церемонию, хотя сожалел о том, что так легко попадает под очарование странного места. Он не знал, как избежать его влияния. Да и не хотел этого. Ведь это убежище отчасти принадлежало и ему тоже. Здесь он забывал об Абиме и его законах.

— Я могу уступить тебе двух, — прошептал кехит.

— Только двух?

— Твои заключенные… Они слишком стары, чересчур потрепаны жизнью. После трансформации камень остается излишне шероховатым. Этого недостаточно. Если мы отпустим их сейчас, они больше не найдут дороги назад. И ты это знаешь.

— Только двух… — процедил Мадокьель.

— Человек, которого ты ищешь, настолько ловок?

— Да. Но будь, что будет, я больше не могу ждать.

— Тогда они принадлежат тебе.

Кехит встал, Мадокьель последовал его примеру. Они приблизились к мужчине, распростертому на скамье. Перекошенное от боли лицо заключенного уже приобрело тот восковой оттенок, который сообщает о приближении неминуемой смерти. Его сознание было неразрывно связано с сознанием саланистры, проникшей в его тело. Окаменение еще не закончилось, ведь ящерка только начала прокладывать свой путь. В обычное время это создание движется в толще камня. Но сегодня оно вгрызалось в еще теплые органы жертвы, в его трепещущие мышцы, нервы.

Хаим склонился к узнику и постучал по его груди. Саланистра услышала приказ и тут же возникла под рукой кехита. Влажная мордочка цвета меди ткнулась в раскрытую ладонь. Хаим схватил существо за шею и протянул его Мадокьелю.

— Вот первая, — сказал он, прежде чем подойти ко второму заключенному.

Этот уже не чувствовал страдания: его мозг затвердел. Хаим внимательно осмотрел окаменевшую грудь покойника, всю изрытую крошечными бороздками — работа саланистры. Эта ящерка должна получиться много лучше первой. Она уже исследовала все тело заключенного. В данный момент саланистра спала, свернувшись клубочком между ног мертвеца. Хаим осторожно взял существо в руки и положил его в ивовую корзиночку.

— Заботься о ней как следует, — прошептал кехит, протягивая корзинку сенешалю. — Она первой найдет нужного тебе человека. Вторая лишь сменит подругу.

— Отлично.

Хаим строго посмотрел на слепца. Его печалило, что Мадокьель относится к саланистрам как к заурядным инструментам, что он не может увидеть их красоту, оценить их ум.

— Сначала дай им ознакомиться с Дворцом. Они должны сродниться с Абимом.

— Все как обычно…

— Да. А теперь оставь меня. У меня еще много работы.

Кехит протянул руку, что означало конец беседы. Мадокьель еле слышно пробормотал: «Спасибо».

По пути к собственным апартаментам все мысли сенешаля были обращены к Маспалио. С двумя саланистрами блюститель порядка быстро отыщет беглеца — дни фэйри сочтены. Теперь каждый раз, делая шаг, Принц будет производить ничтожно малую вибрацию, которая, словно эхо, распространится по всему «телу» города. И именно эту вибрацию почувствуют эти «пожиратели камня», пронзая саму плоть Абима. Скоро, очень скоро прославленный Принц Маспалио снова предстанет перед судьями.

Предстанет в последний раз.

Он любит цвета. Его отец, придворный художник, сделал все возможное, чтобы привить сыну любовь к краскам. Однако он даже представить себе не мог, что кисти и палитры могут стать проводниками в Бездну. В раннем возрасте Октанс почувствовал неодолимую тягу ко всему, что было связано с демонами. Его зачаровывал сам язык заклинателей: Алые, Опаловые — имена обитателей Тени были неразрывно связаны с так горячо любыми юношей цветами, и потому он захотел прикоснуться к ним. Но Октанс был слишком нелюдимым, слишком независимым, чтобы постичь саму суть сговора. Еще малым ребенком он начал бродить по коридорам дворцов, научившись жить в полном одиночестве. Он наугад выбирал дорогу в лабиринте кулуаров, и там сталкивался с теми или иными людьми. Одинокое существование совершенно дикого ребенка среди принцев и придворных.

Затем старость незаметно подкралась к отцу мальчика. Словно износившаяся плотина, его тело уступило неумолимому напору времени. Неистовость мазка потеряла былую силу, глаза подернулись пеленой и в конечном итоге предали мастера. Октане, еще подросток, следил за медленным угасанием родителя, переживал из-за того, что отец теряет свое влияние, становится никому не нужным хламом, и все чаще и чаще прячется в самых темных залах. Несмотря ни на что, живописец продолжал писать, хотя старость и украла его незаурядный талант. Понемногу он превращался в примитивный механизм, который день за днем повторяет одни и те же движения. Художник забросил карандаш, он больше не делал эскизов, наносил краски прямо на холст, не думая о том, что творит. Его собратья по цеху осуждали эти декадентские произведения и избегали встреч со стариком. «Творения безумца, пьяницы…» — повторяли они, не обращая внимания на сына художника.