Чтение онлайн

– Заходи.
– Ее голос звучал хрипло и холодно, так, словно под языком у нее лежали кубики льда.

Голицын прошел за нею в гостиную и поразился: исчезла вся мебель, остались лишь голые стены да пол, и еще одиноко грустил возле окна колченогий старорежимный табурет. И еще имелась настоящая печка "буржуйка" с выведенной в окно трубой. В печке звенело и свистело пламя, и из приоткрытой дверцы и щелей в корпусе тяжко сочился пышущий ядом дым.

Ксения сидела перед печкой на корточках и периодически оправляла в пламенную пасть какие-то исписанные листы бумаги. Голицын осторожно присел на краешек табурета и сказал себе: "Спокойно. Чтобы тут ни происходило, мне это ультрафиолетово". И немедленно спросил:

– А что тут у тебя происходит?

– Угар декаданса. Гоголь отрезает Ван Гогу второе ухо.

– А где Пан?

– Ваша встреча откладывается. Что-то Пан, прости за плоский каламбур, запаниковал...

– Почему?

– Не знаю. Что-то с тобою не так.

– Право?
– Голицын хмуро усмехнулся.
– Я и сам давно подозревал, что что-то со мной не так...

– Ты прости, я закончу, и тогда поговорим.

– Рукописи сжигаешь?

– Ну.

– Так они ж не горят.

– Как видишь, горят. Да еще как весело...

– А зачем это тебе?
– осведомился Голицын вкрадчиво.

– Меняешь страну проживания - уничтожь следы пребывания, - не очень охотно объяснила Ксения. Это объяснение, впрочем, ничего не объясняло.

– А глянуть можно?

– Если тебе до такой степени нечем заняться...

Голицын поднял с пола несколько листов и пробежался глазами по танцующим строчкам. В основном, это были стихи.

...Он знает: не просохла кровь ещё

На непорочных парусах,

Моё бесцельное сокровище,

Мой стриж порядка в небесах...

...И снится явь, и бодрствуешь во сне,

В тоске смеёшься, плачешь от побед,

Зима бледна, как память о весне,

И жизнь, как срок, что дали за побег...

...Этих сумерек смуглая смута,

Серой веры сырая вода,

Пахнет пеплом и мятою смятой,

Неподкупным путём в никуда...

...Тому, кто миновал высоты страха,

Страх высоты не кажется помехой,

Не страшно, что мы слеплены из праха,

А страшно, если только ради смеха...

...Глянь, погоды стоят, как пАгоды,

Величавы, тихи, высоки,

И не нужен, и глуп, и загадочен

Раздирающий мир визг тоски...

...Над собой нет победы, а от Бога - побега,

Заповедано в слове,

Что начертано в белой Библии снега

Красноречием крови...

...Выхожу одна я на дорогу,

Сквозь туман блестит кострами ад,

Лишь пустыня молча внемлет Богу,

Лишь с собою звёзды говорят.

Мне так больно, но уже не трудно,

Тёмный дух склониться не сумел,

Но зачем так лживо и занудно

Про любовь мне сладкий голос пел?..

О птицах, о светлом, о солнце,

Осенний свинцовый Освенцим...

– Ты позволишь?
– Ксения довольно бесцеремонно выхватила листы из рук Голицына и, скомкав, швырнула и их в гудящую топку.
– Вот так. Бьются в тесной печурке стихи.

– Не жалеешь?

– Шутишь?.. Подожди, я пойду умоюсь...

Ксения ушла в ванную, а Голицын, зажав ладони между коленями, принялся глубокомысленно раскачиваться на табурете. Осенний свинцовый Освенцим... Однако.

Ксения вернулась с дымящейся тонкой сигаретой в зубах. Голицын понял, что не курила она давно: лицо ее побледнело, словно инеем покрылась или героиновой пудрой. И эта крахмальная молитвенная бледность была ей очень к лицу... Особенно применительно к ситуации, в которой Голицын все яснее видел налет некой готической достоевщины. Дело в том, что слово "нормально" меньше всего походило к бывшей его подруге. Нет, у него все с ней всегда происходило экстремально, на пределе, даже и не на надрыве, а на надрезе каком-то... И это при его-то инстинктивном отвращении к мелодраматическим эффектам.

Ксения очень непринужденно уселась на пол, вытянула и скрестила босые ноги и заговорила уже свои обычным, родниковым голосом:

– Мы можем обойтись и без Пана. Если ты не особенно торопишься, я могу в трех словах объяснить тебе всю суть этого мира.

– Ну, разве что в трех словах.
– Голицын вгляделся в нее пристально и даже пристрастно. Что-то в ней невыразимо изменилось. И дело было не во внешности, конечно. С внешностью как раз все было в порядке... Просто с ней тоже "что-то было не так" - по-видимому, лучше это никак не выразишь.

– Все дело в том, что человеческий индивидуум - на самом деле никакой не индивидуум.

– То есть?
– удивился Голицын.

– Смотри. Как часто тебя... или не тебя, неважно кого, в жизни охватывало чувство, что в действительности нет никакой свободы воли, а им управляют некие неведомые темные силы, им манипулируют, дергают за ниточки, как марионетку. Отсюда все эти выражения: "раб обстоятельств", "заложник положения", "жертва злой судьбы" и прочее. А теперь возьмем любой биологический организм. Допустим свинью для наглядности. Такой организм состоит из множества клеток, каждая из которых играет свою роль, выполняет свои жизненно важные функции. И все эти клетки связаны сложнейшей нейронной сетью. По нервам текут тысячи управляющих импульсов, посылаемых мозгом. Примерно такова же роль человечества. Каждый человек - не самостоятельный организм, а лишь клетка одного гиперорганизма. Клетки этого гиперорганизма могут быть очень различны. В большинстве это и не гуманоиды вовсе, все они разбросаны по вселенной, а многие и вовсе принадлежат иным пространственно-временным континуумам. И всеми этими клетками по особым информационным каналам управляет некая высшая субстанция, верховная инстанция. Гипермозг, словом.

– Что-то такое я уже слышал... Кажется, в эзотерике это называется "атманический эгрегор".

– Не важно, как это называется. А важно, что Пан - это мой личный Гипермозг...- Ксения поглядела на Голицына пронизывающим взором, и осведомилась: - Как тебе теория?

– Бред собачий!
– с теплым искренним чувством ответствовал он.

– И я ему вначале сказала то же самое, - рассмеялась Ксения, очевидно ничуть не обидевшись, - но он меня почти убедил...

– Почти?

– Ну да... Я ему сказала, что очень трудно демонам Максвелла найти кошку Шредингера в океане Дирака, особенно, если у них нет бритвы Оккама. А он ответил, что когда берешь этот инструмент в руки, вокруг не остается уже ничего и, в первую очередь, самой бритвы...

– То есть, ты хочешь сказать, что нелишних сущностей вообще не существует?

– Это не я хочу, это Пан.

– Буддизм какой-то...

– Гипербуддизм. Конечно, эта теория слаба, как и всякая, претендующая на универсальность. Но кое-что мне в ней нравится.

– Что именно?

– Во-первых, она очень хорошо лечит от глупейшего чувства собственной значительности и уникальности. Во-вторых, объясняет проблему человеческого неравенства. Правильно, есть в организме клетки нервного эпителия, а есть и те, что ближе к анальному отверстию. Есть здоровые, есть и раковые. Словом, аналогии прозрачны...