Чтение онлайн

Приятными порывами налетал ветер, в вершинах деревьев шумело тревожно и влажно, сверху сыпались серебристо-острые, как иглы дикобраза, солнечные лучи... И только Ксения - неукротимый враг идиотских идиллий и убогих утопий, - и в этот раз осталась верна себе. Она засунула руку в глубокий разрез черного кимоно и извлекла из-под сердца жестяную шкатулку. На крышке ее был изображен скалящийся со скал в море зубастый пионер. Над головой пионера сверкал солнечный круг, и витиеватая надпись гласила: "Зубной порошок "Артек"".

Очень ловко двумя мизинцами Ксения зарядила обе ноздри кокаином и откинулась навзничь на траву.

– Смотри, нанюхаешься до психоза, - молвил Голицын с неудовольствием, будешь под кожей тараканов ловить...

– Под кожей - не страшно. Лишь бы не в голове...

– Все равно мне это не нравится.

– Сам виноват. Ты в ответе за тех, кого приучил.

– Я тебя приучил?!
– вскинулся Голицын.

– А то. Ты же меня заставлял Пелевина читать. Оченно уж он убедительно волшебные ощущения описал... Прямо полет валькирий какой-то...

– Это все уже не актуально. Чапаев и пустота в прошлом. Остались лишь Путин и чистота...

– Кстати, о чистоте. Я пошла на речку.

Шурша листьями, как змея в камышах, Ксения скрылась за стволами. Голицын лег на спину, закинул руки за голову и впал в полудрему. Смутно виделась ему осень, только обычная, земная. Проступающие по утрам на лимонной платине павшей листвы пятна запекшейся крови... А вечерние сумерки пахнут сумой, тюрьмой, мировой скорбью и хлорной известью из общественного толчка... И падает с небес, и слоится, как разматываемый рулон с тканью, розовато-золотое, гаснущее свечение всеобщего самосожжения...

Потом Голицын услышал крик. Нет не крик муки или ужаса, а скорее воинственный клич разъяренной амазонки.

Ноги сами принесли Голицына на каменистый берег маслянисто-серой, вялотекущей реки. Обнаженная Ксения танцевала на острых камнях, отбиваясь от полчища огромных антропоморфных пиявок. Эти существа походили на аквалангистов в обтягивающих тело черных резиновых костюмах, только лица их были безносы и безглазы. Ничего на этих лицах не было, кроме громадного, алого, развратно причмокивающего рта-присоски.

Голицын еще не овладел загадочным гипер батто-дзюцу, то есть искусством обнажения меча прямо из воздуха. Впрочем, он вообще не вспомнил о том, что безоружен. Глаза ему мгновенно залила ярость - ослепительно белая, как ледяной лунный свет. Он просто рвал этих уродов руками. Через минуту он, оставив за собой дорожку из разодранных шлангов, пробился к Ксении. У нее в руке уже празднично сверкала катана. Ксения глянула на него через плечо бешено скошенными глазами, и Голицын тотчас ощутил рукоять катаны в своей руке. Как она это делает?..

До четырех вертикальных ударов в секунду ему было еще далеко, но по части ударов горизонтальных Голицыну равных не было. Он работал мечом, как бензопилой, рассекая тела братцев-мутантов напополам с ужасающей эффективностью. Ксения, впрочем, тоже была неподражаемо-неудержима в бою. Ее тело сделалось ярко багряным от крови, а катана в ее руке сверкала веерообразно, словно пойманная за хвост гигантская стальная стрекоза... Да, ребята, это вам не скачки гопоты на дискаче. Это было настоящее рубилово.

Все кончилось как-то даже до неприличия быстро. Переводя дыхание, Голицын подошел к подруге и хрипло спросил:

– Ты не ранена?

– И даже не убита...

Быть может, и не стоило походить к ней так близко. Она отшвырнула меч, и руки ее мгновенно свились в обруч вокруг его шеи. Он ощутил раскаленные угли ее губ на своих губах, и горячая горечь ее дыхания сожгла ему горло. Голицыну показалось, что Господь меняет небо и землю местами, переворачивая песочные часы игрушечной вечности.

Сумрачная самурайская страсть играючи, одним вертикальным ударом рассекла грудь обоим, и Голицын и Ксения понеслись на самое огненное небесное дно...

Голицын с усилием расклеил веки, слипшиеся, как страницы замусоленной книги, и увидел, что пришла ночь, и мертвенно сияет синяк луны на небесной щеке. Голицын приподнялся на локтях и чуть не вскрикнул: кипящей болью отозвалась изрезанная о каменный берег спина.

Ксения сидела на камне, хватив колени руками, шагах в пяти от него. Она была столь безжизненно неподвижна, что и сама казалась некой аллегорической скульптурой в японском саду камней. Лицо ее заливала лилейная, русалочья бледность, и лунные волны серебрили тонкие сахарные дорожки от слез на ее щеках. Голицыну подумалось, что надо бы подойти и сказать что-нибудь или спросить о чем-то, но по счастью он быстро сообразил, что сейчас любое его слово будет хуже молчания...

Костер на поляне уже догорел, но еще поигрывал во тьме розоватыми мускулами сполохов.

– Серебро, Чернота, - негромко позвала Ксения, и кони тотчас отозвались сдержанным преданным ржанием. Между стволами черными пернатыми ножницами шныряли ночные птицы, и вдруг вспыхнул и стал дымом подниматься к луне дальний, сердце взрывающий волчий вой. Ксения небрежно-изящным движением вскинула руку вверх, и в конечной точке траектории в ее руке уже была катана, и на ее острие трепетала в агонии птица.

– Завтрак на завтра, - проговорила Ксения угрюмо.
– За тавтологию уж прости...

Голицын долго ворочался с боку на бок, пытаясь занять такое положение, при котором не ныла бы спина, но ничего так и не занял и решил плюнуть на это. Он прислушался, чтобы по дыханию определить, уснула ли Ксения, но тотчас вспомнил, что ее дыхание было беззвучно и ровно всегда.

– Спишь?
– просто спросил он.

– Нет.

– А что?

– Думаю.

– О чем?

– О всякой херне.

– Например?

– О социальной рекламе.

– Что?
– Голицын поперхнулся.
– Самое время...

– Хороший слоган у меня родился. Могу подарить.

– Ты озвучь вначале.

– "Ты - не один! Ты - ноль!" Хорошо подойдет для благотворительного марафона в пользу детей-сирот...

– Не кощунствуй.

– Да я-то только на словах... А ты разве никогда этим не занимался?

– Чем это "этим"?

– Лохоразводными процессами.

– Не до такой степени.