Чтение онлайн

– Да ладно, - хмыкнула Ксения и заговорила плакатным голосом: - Все на выборы свободного выбора! Помешаем тем, кому уже ничто не поможет! Вася, ты прав, потому что ты - Вася!

– О, вот о выборах только не надо. Не участвовал. Не верю я вообще ни в какие выборы...

– Ого! Даже в нравственный выбор?

– В особенности. Выбор у человека в жизни вообще небогат: то ли жить в счастливом неведении, то ли в неведении счастья. Ты вот как предпочитаешь?

– Я-то? В счастливом неведении счастья...

– Самый скверный вариант.

– Ничуть. Просто я невезучая. На меня где сядешь, там и слезешь... Согласись, счастье сразу же садится тебе на шею. И ты трясешься, боишься его потерять, носишься с ним, как с зассанной торбой. Рабство в розовых одеждах.

Голицын поцокал языком и пробормотал: - До чего оригинально, боже мой... Ладно, хрен с ним, со счастьем. Не про нас писано... А вот порубились сегодня славно. И action, и fantasy в одном флаконе... Любовь и смерть всегда вдвоем...

– Вдвоем - еще не значит вместе, - мрачно отозвалась Ксения и быстро спросила: - И, кстати, ты о какой любви говоришь?

После этого ее вопроса до Голицына наконец-то дошло, что пора заткнуться. Хорошо, конечно, когда у девушки осиная талия, но когда осиная попка...

Утро утрёт все утраты, даже самое хмурое и хромое утро.

Только пустили коней в галоп, как вдруг кончилась осень, будто Господь подвел под нею длинную волнистую черту белым карандашом снега. Впереди сколько хватало глаз, раскатывалось ровное заснеженное поле. Кони упирались, хрипели тревожно, прядали ушами и волочили копыта по земле. Наконец, кони стали и на шпоры уже не реагировали.

Ксения из-под ладони бросила взор в высоту и заговорила:

– Люблю небо... Знаешь за что?

– За что?

– В небе нет тупиков.

– Ага... И лыжни тоже нет.

Ксения потрепала Серебро по холке, склонилась к его уху и принялась что-то туда нашептывать. И через минуту кони уже уносили всадников по льдисто-лучистому снегу по направлению к горизонту. Хотя, в принципе, под это определение подходят все возможные существующие направления...

Снег был вдвойне похож на яичную скорлупу: и так же бел, и так же оглушительно хрустел под копытами. По-видимому, именно эта ассоциация пришла в голову Ксении, и Голицын, напрягая слух, мог слышать, как она еле слышно бормочет: "Снова в имени Христос слышу хруст хрустальных роз".

– Что я слышу? Опять стихи?
– осведомился он язвительно.

– А... Это все Муза. Она, как шиза. В печке не сожжешь и в водке не утопишь. У нас к тому же лесбийская страсть.

– Ну-ну, - только и ответил на это Голицын.

Говорить вообще было трудно: слова мгновенно примерзали к губам, как монеты на морозе.

Минут пять ехали молча, потом Ксения запела негромко некую странную дорожную песню:

Ни огня, ни темной хаты,

Глушь да снег, навстречу мне

Только тигры полосаты

Попадаются одне.

Грустно, Дима, путь наш скучен,

Скучно, Дима, путь наш грустен,

Позвоночник перекручен,

Как не снилось и Прокрусту...

– Тигров не вижу, волков вижу, - сказал Голицын сквозь зубы.

Вначале они выглядели, как маленькие, прыгающие по снегу серые мячики. Но они приближались. Быстро, слишком быстро. Они бежали безмолвно, зловеще-косо загребая лапами, пустив хвосты по ветру. За ними стлался по воздуху инверсионный снежный след.

Чернота под Голицыным тревожно-зло заржал, обнажив чудовищные желтоватые зубы, вскинулся на дыбы, замолотил воздух копытами.

– Не балуй!
– заорал Голицын, врезав коню по холке ребром ладони.

– Все равно по снегу не уйдем, - проговорила Ксения спокойно.
– Давай спиной к спине...

Она выковала из морозного воздуха два меча, и Голицын подумал, что пора бы, черт возьми, и самому научиться этому нехитрому фокусу.

Странные это были волки. Вместо серебристо-узких волчьих морд у них светились мертвые детские лица. Да, лица детей лет пяти, желтые, словно наформалиненные.

Вожак стаи, спружинив, кинулся на Ксению, целясь в горло.

Шелест, сверкание, и детская голова покатилась по снегу, оставляя за собой парную брусничную дорожку.

Стая сразу стала. Постояли, потоптались, повыли со смертоносной тоской, запрокидывая к небу лица мертвых Агнцов. И исчезли. Именно исчезли, как это случается с поверженными персонажами компьютерных игр.

– Невозможно привыкнуть к тому, что ко всему можно привыкнуть, сказала Ксения, усмехнувшись странно.

Ближе к ночи, когда небесная промокашка стала набухать чернилами сумерек, всадники заметили на горизонте мерцание, словно бы подмигивание красного глаза с рыжими ресницами.

Посреди степи горел костер. Пламя танцевало само собой, играло и дурачилось, как пьяные лисы на снегу. Спрашивается, кто сей огонь возжёг?

– Спешиваемся?
– спросила Ксения.

– Не ловушка ли?
– усомнился Голицын.

– А не по хрену ли?

– И то верно...

Хорошо, хорошо после ужина полежать на снегу, положив рюкзак под голову и спиной ощущая десять метров вечной мерзлоты и миллионы лет мерзлой вечности. Костер горит сам по себе, кушать не просит и, стало быть, так и задумано.

– Давай поговорим, - предложила Ксения.

– О чем?

– О чем хочешь. Про бабочку Будды или ласточку Пилата. Про гнездо кукушки, свитое на земляничной поляне.

– Я перевариваю птичку.

– Вот про нее и расскажи. Жалко ли тебе птичку? Хорошо ли ей там, тепло ли, уютно ли?

– Лучше уж про зайку, - хмыкнул Голицын.

– Зайка моя, я твой хвостик?

– Нет, это другой зайка. Персонаж весьма трагический.

– Ну-ка, ну-ка.

– Изволь

Я - зайка, брошенный хозяйкой,

Передо мной исчезла ты,

И под дождем остался зайка,

Как гений чистой красоты.

В глуши, во мраке заточенья,

Он со скамейки встать не смог,

Без божества, без вдохновенья,

Без слез до ниточки промок!

Ксения рассмеялась, роняя кольца и колокольчики на снег.

– Ты, Голицын, сам на крышу подвинутый. Тоже все стишки, стишки, стишки... А меня еще подкалываешь.

– О, нет. Это все как ты говоришь "только на словах". Вообще же в литературу больше не играю