Чтение онлайн

В конце изысканного вальса Штрауса она воскликнула:

— О, как было бы чудесно под это танцевать! Жаль, что нельзя одновременно играть и танцевать.

— Вы любите танцевать?

— Очень люблю. Это моё самое любимое развлечение.

— Можно завести граммофон, — предложил он.

— И у нас есть запись этого самого вальса. Я поставлю её, а вы сверните ковёр.

Мгновение спустя граммофон заиграл размеренную мелодию, и Ева впорхнула в объятия Бродерика. Он не раз ощущал рядом женское тело, но Ева, без сомнения, была иной. Аромат её волос, легко вздымающаяся женская грудь, прикосновение пальцев к его руке — всё это наполняло его восторгом, чистым и пронзительным.

Если само её присутствие очаровывало его, то несравненное мастерство в танце попросту завораживало. Хотя он танцевал с непринуждённой свободой, не следуя ни установленным правилам, ни привычным па, она двигалась так, словно её мышцы управлялись теми же нервами, что и его.

Большие часы в холле пробили десять гулких ударов.

— Волшебный час, — улыбнулась Ева. — У меня есть сказочный крёстный, куда более строгий, чем у Золушки: он требует, чтобы я укладывалась на два часа раньше. Если я не послушаюсь, могу лишиться даров, которые он мне преподнёс.

Бродерик понял намек и откланялся.

Ежедневные встречи вскоре стали делом привычки, а не договорённости. Хотя игра Евы в шахматы, её спортивные достижения, музыка и танцы поочерёдно очаровывали Бродерика, он вскоре обнаружил: больше всего ему нравится просто беседовать с ней. Казалось, не было ни одной темы в литературе, искусстве, науке или философии, интересной для него, с которой Ева не была бы хотя бы отчасти знакома. Он узнал, что она провела год за границей и свободно владеет французским, немецким, итальянским и испанским языками.

Однажды вечером разговор зашел о Джоне Стюарте Милле [4] .

— Каково ваше представление об идеальном счастье? — спросила она.

Он пылко ответил:

— Мое представление об идеальном счастье — это держать вас в объятиях и прильнуть губами к вашим губам.

Поражённая и уязвлённая его кажущейся бестактностью, она нахмурилась:

— О, вы не могли так подумать. Это так недостойно вас.

Его охватило искреннее раскаяние.

— Нет, я не совсем это имел в виду. Но если вы попросите меня нарисовать картину рая, на ней будет небольшой бунгало в шесть комнат, где царит единственная совершенная женщина на свете. Там будет лужайка и сад, а ещё двое-трое ребятишек, выбегающих встречать меня, когда я, уставший, возвращаюсь домой после трудового дня.

— Так уже лучше.

— О, это очень обыденно и приземлённо, я знаю, но я ужасно эгоистичен, и думаю, что величайшее счастье приходит к человеку через его дом и семью. А теперь скажите, каково ваше представление о счастье.

— О, у меня были такие возвышенные мечты — боюсь, совершенно неосуществимые и непрактичные. Если бы я смогла совершить что-то действительно великое — что-то, что стало бы благом для всего человечества, как, например, изобретение радио, — тогда я была бы по-настоящему счастлива. Но, конечно, этому не суждено сбыться. Поэтому я делаю то, что в моих силах: получаю удовольствие, работая руками для тех, кого люблю. Хотите посмотреть мою мастерскую?

Предвосхищая его согласие, она провела его в небольшую комнату в задней части дома.

— Вот моя комната. Я считаю её более отражающей мою суть, чем спальня. Отец не позволяет мне иметь всё оборудование, какое я хотела бы, боясь, что я поврежу какую-нибудь из своих драгоценных частей тела, но я всё же умудряюсь кое-что делать из латуни и кожи.

Бродерик с интересом оглядел комнату. Он был поражен аккуратным порядком, тем не менее, не создававшим впечатления, что здесь редко работают.

Когда Ева увидела, что он остановился, рассматривая какой-то предмет на верстаке, у неё невольно вырвался возглас. Второй взгляд объяснил причину: это был кожаный футляр для визиток с изящным тиснением. Бродерик изумился, увидев на нём собственные инициалы.

— О, я не хотела, чтобы вы это увидели. Я сделала его для вас. Завтра ведь ваш день рождения.

— Да, действительно. Я и сам забыл. Но как вы узнали?

— Из анкеты, которую вы заполнили для отца.

— Это, конечно, очень мило с вашей стороны. Даже не знаю, как мне выразить свою признательность. Можно я оставлю его себе?

— Да, с моими самыми добрыми пожеланиями.

— Спасибо. А теперь я хочу поговорить с вами о деле, чрезвычайно важном для нас обоих, — о том, что, несомненно, было у нас на уме всё это время, хотя мы старательно избегали об этом упоминать. Вы понимаете, о чём я?

— Вы имеете в виду предложение моего отца?

— Да, и я хочу дополнить его собственным предложением. В первую очередь, позвольте сказать, что я люблю вас очень-очень сильно, настолько, что не могу думать ни о чём другом. Затем я хочу спросить: согласны ли вы, по своей собственной воле, не думая об обязательствах перед вашим приёмным отцом, с тем предложением, что он мне сделал? Иными словами, хотите ли вы, чтоб я согласился на операцию, которую он намерен провести?

— Только если вы сами искренне того желаете.

— Но я действительно желаю. Я готов на всё ради вас, Ева.

— Тогда мне будет очень приятно, если вы сделаете то, о чём просит отец. Иначе я не смогу выйти за вас замуж.

— И с этого момента мы с вами помолвлены?

— Пока нет. Я дала обещание отцу. Только после того, как…

— Я сегодня же вечером увижусь с ним и скажу, что чем скорее он начнёт, тем больше это меня обрадует.

Доктор Годдард предугадал решение Бродерика почти с точностью до минуты. У него было уже все готово к первой операции, вплоть до человека, согласившегося предоставить новый орган: идеальную правую ногу.

Вид операционной был для Бродерика внове, ведь он не болел ни дня с самого детства. С нескрываемым интересом он наблюдал за тщательной подготовкой; и когда в его ноздри ударил тошнотворный запах эфира, он принял его как предвестника новых возможностей. Тяжелая, непреодолимая сонливость медленно овладела им; затем у него возникло ощущение падения или, скорее, полёта; и, наконец, наступила лишённая мыслей пустота.

Когда он снова пришел в сознание, то обнаружил, что лежит на кровати в комнате со множеством окон, казалось, до краев наполненной солнечным светом. Доктор Годдард склонился над ним:

— Как вы себя чувствуете?

— О, все в порядке. Просто немного кружится голова и подташнивает.

— Это скоро пройдет. Нога болит?

Это было первое напоминание о реальности прошедшей операции. Сначала он не был уверен, что у него есть правая нога, и ему пришлось нащупать её рукой, чтобы убедиться. Он удивился, ощутив прикосновение к голой коже, вместо ожидаемых бинтов. Очень осторожно пошевелил большим пальцем ноги. Тот двигался вполне естественно.