Чтение онлайн

Конечно, ждёт.

Подхожу к его кабинету, и на секунду, пока ещё не взялась за ручку двери, мне хочется развернуться и уйти. Просто уехать. Сбежать. Прочь отсюда домой, к детям, к посуде в раковине, к разложенным на столе тетрадям, к жизни, где всё хоть и трещит, но хотя бы настоящее.

Но я открываю дверь. Потому что я должна убедиться в правоте своих мыслей. И если всё так, то поставить жирную точку в этом вопросе. В первую очередь для себя.

Марк поднимается мне навстречу.

— Элина. Добрый день.

У него такой голос и манера разговора, которые всегда звучат так, будто в мире нет ничего важнее твоих слов. Негромкий, нетихий, просто очень внимательный. И глаза — тёплые, сосредоточенные. В его кабинете всегда чуть теплее, чем в коридоре, и кресло мягче, и плед на подлокотнике лежит так, будто здесь, правда, кто-то может расплакаться и его укроют.

— Проходите. Не торопитесь, позаботьтесь о себе, если требуется.

Я сажусь, расправляю юбку на коленях. Только сейчас замечаю, что пришла в том же свитере, что и была вчера. Прекрасно. Настолько уставшая, что даже не помню, что надела утром.

— Вы плохо спали, — утверждает Марк, садясь напротив.

Просто пожимаю плечами с ироничной улыбкой. Можно подумать, последний год мне хоть раз доводилось нормально поспать.

Он чуть улыбается. Не так чтобы стало неловко, а так, будто понимает шутку и то, что за ней прячется.

— Какой у вас сегодня запрос?

— Мы с мужем были у семейного терапевта, назначенного опекой.

— Как прошёл сеанс?

Вот оно.

Я отвожу взгляд в сторону окна.

— Нормально.

— Только нормально?

— А как ещё? — я пожимаю плечами. — Мы пришли, поговорили, Андрей психанул и ушёл. Очень продуктивно.

Марк не торопится что-то записывать. Он вообще редко сразу что-то пишет. Сначала даёт мне выговориться, и в этом есть своя опасность: рядом с ним очень быстро хочется говорить больше, чем собиралась.

— Что именно вас задело сильнее всего? Его уход? Или то, что он сказал?

Я молчу.

Потом всё-таки отвечаю:

— Наверное, то, что он сказал.

— Например?

— Что дома невозможно находиться. Что я всё время делаю его виноватым. Что он тоже… — я ищу слово и не нахожу. — Что ему тоже плохо.

Марк наклоняет голову.

— И это вас удивило?

— Нет. Наверное, нет. Но мне всё время приходится помнить, что ему плохо. А кто, простите, будет помнить, что плохо мне?

Очередной кивок. Исключительное и безоговорочное принятие.

— Вот. Это важная точка.

Я опускаю глаза.

— Какая ещё точка?

— Та, в которой вы опять стираете себя. Даже сейчас. Вы рассказываете о сеансе, который по идее должен был быть и про вас тоже, и первым делом начинаете объяснять чувства мужа. Как будто ваша задача — постоянно помнить о чужой боли, а ваша собственная где-то в конце списка.

Я невольно вспоминаю вчерашнюю женщину-психолога. Она говорила совсем иначе. Жёстче. Честнее, наверное. Но от Марка легче дышать. И это уже само по себе подозрительно.

— Она сказала, что мы оба тонем, — говорю я, не глядя на него.

— Кто?

— Семейный психолог.

Марк впервые за весь разговор меняется в лице. Не сильно, но я замечаю. Чуть плотнее сжимаются губы, чуть холоднее становится взгляд.

— И как вам эта мысль?

— Не знаю. Вроде правильная. А вроде…

— А вроде снова делает вас ответственной не только за себя, но и за взрослого мужчину рядом с вами.

Я поднимаю на него глаза.

— Вы специально так формулируете?

— Я специально возвращаю вас к реальности. Вы устали, Элина. Вы на грани. Ваши дети в кризисе. У вас проблемы с опекой. Муж эмоционально недоступен большую часть времени. И в этой ситуации вам предлагают думать о том, как, наверное, непросто ему. Я не говорю, что ему легко. Я говорю, что вы не обязаны сгорать, чтобы это компенсировать.

Он произносит это спокойно, без нажима. Но слова ложатся куда-то очень глубоко, в то место, где я давно уже боюсь признаться себе, насколько мне хочется хоть раз не быть взрослой, не быть сильной, не быть той, которая всё удерживает.

— Я не хочу сгорать, — тихо говорю я.

— Тогда не горите.

— Это так просто звучит.

— А сложным это делаете не вы, а ваша привычка всегда выбирать не себя.

Я нервно усмехаюсь.

— Вы говорите так, будто я эгоисткой должна стать.

— Нет. Я говорю о границах. О праве на кислород. Женщина, которая не спит ночами, работает, держит дом, детей, мужа и ещё пытается выглядеть собранной, имеет право однажды сказать: «Мне плохо. Я так больше не могу».

— Я говорю это почти каждый день.

— И что в ответ?

Я молчу, потому что в ответ обычно всё одно и то же. Андрей хмурится, раздражается, обещает что-то, потом уезжает, задерживается, уходит в телефон, в работу, в мастерскую, куда угодно, только не туда, где я живу со своей правдой.

— Вот именно, — мягко говорит Марк. — Вас не слышат.

Сжимаю пальцы, чтобы не расплакаться так рано.

— Иногда мне кажется, что я стала плохой матерью.

— Почему?

— Потому что всё время злая. Уставшая. Потому что мне хочется тишины больше, чем объятий. Потому что когда дети начинают одновременно что-то требовать, у меня внутри только одна мысль — исчезнуть на час. Или на сутки. Или на неделю.

Я жду привычного: «Это нормально», «вы выгорели», «вы не виноваты». Но Марк говорит иначе.

— А в какой момент времени вы стали такой?

Я медленно поднимаю голову, не веря своим ушам

— Что?

— С кем рядом вы перестали чувствовать себя живой женщиной, а стали функцией? Мамой. Организатором. Диспетчером. Скорой помощью. С кем рядом вы утратили ощущение себя?

У меня сразу перед глазами муж. Андрей последних лет — это всегда занятый, всё время мысленно где-то ещё, всегда уставший, всегда как будто чуть в стороне. Андрей, который не замечает, когда я стригусь. Андрей, который считает, что если в доме есть деньги, значит, всё хорошо. Андрей, который ночью переворачивается на другой бок, пока я качаю ребёнка.