Чтение онлайн

Возбужденные от переполняемых их радостных чувств, суворовцы какое-то время разговаривали, вспоминая и последние учебные дни, и цирк, и даже старшину с его придирками во время уборки. Затем и Славка Пестряков и Вовка Сорокин улеглись на свои полки и быстро уснули. Костя тоже прилег на свою полку, но уснуть никак не мог, ему вновь и вновь приходили в голову события последних дней. С одной стороны на душе было радостно, потому что наступили каникулы, но с другой – в кармане вместе с отпускным лежал и табель успеваемости, и он переживал, что четверть закончил с не очень хорошими оценками. «Тройки» стояли по русскому языку и математике, но эти тройки были твердыми, и давали надежду на то, что со временем положение изменится, а вот «тройка» по английскому языку была совсем слабой, и учительница с трудом согласилась поставить ему положительную оценку. Хуже всего было то, что Костя совершенно не знал, что нужно сделать, чтобы ситуация изменилась к лучшему. Он никак не мог понять, если человеку трудно правильно писать слова диктантов на своем родном языке, то как же можно правильно писать то, чего ты даже и не можешь постоянно слышать и говорить. Мальчик вздохнул, повертелся на своей постели, потом встал и подошел к столику у окна, где одиноко сидел высокий крепкий солдат с лычками сержанта на погонах.

– Что, брат, не спится? – спросил он Костю.

– Да вроде того, – неопределенно пожал плечами мальчик.

– Вот и мне тоже. В отпуск?

– Да, на каникулы.

– Как на картинке «Прибыл на каникулы», да? Дома-то ждут наверно.

– Да они и не знают, что я приезжаю.

– И мои не знают, что я еду в отпуск. Третий год службы скоро пойдет.

– А вы давно учитесь? – кивнул он на спящих ребят.

– Да нет, еще только первый год, – смущенно ответил Костя.

– Ничего, не смущайся, казак. Нравится пока?

– Нравится.

Так они болтали почти до самого утра, пока не начало светать.

Утром мальчишки поднялись, умылись, наскоро позавтракали купленными в вокзальном буфете бутербродами и стали готовиться к прибытию поезда на станцию пересадки. Как только поезд остановился, они, набросив шинели, едва успев подпоясаться ремнями, схватили свои чемоданчики и побежали к выходу. Им еще предстояло сделать пересадку на другой поезд до Великих Лук.

И еще через час они в полной выправке выходили на перрон вокзала своего города. Когда Костя почувствовал знакомый с детства запах своей железнодорожной станции, сердце слегка защемило, и в носу защекотало не то от ветра, не то от слез, навернувшихся на глаза. Немногочисленные пассажиры и жители города с некоторым удивлением смотрели на этих странных мальчишек в необычной черной военной форме и в брюках с красными лампасами. Было видно, что они в жизни никогда не видели настоящих суворовцев, поэтому сейчас внимательно оглядывали их, переговариваясь между собой. Но мальчишки, делая вид, что не замечают этих нескромных взглядов, уже забирались на переходный мостик, чтобы направиться по домам.

В это предпраздничное утро, когда Костя с раскрасневшимися от быстрой ходьбы и возбуждения щеками ворвался в дверь, родители, брат и сестренка были дома.

– Здравствуйте! – едва успел произнести мальчик, как сестренка с визгом бросилась ему на шею. Затем принялись обнимать и целовать свое «сокровище» отец и мать.

– Ну, прямо картина «Не ждали» или «Прибыл на каникулы!», – заметил брат, наблюдая все со стороны, – дайте ему хоть раздеться.

Костя сбросил шинель и снял шапку.

– Э-э, да ты, брат, стриженный под ноль, – добавил Митя, проводя рукой по голове брата.

– Ничего, ничего, скоро и тебя остригут, и так непонятно почему тебе отсрочка вышла, – заметил отец, посмотрев на старшего сына, а потом повернулся к Косте: – А я с утра как чувствовал, что ты сегодня приедешь.

– И я уже все глаза проглядела, пытаясь тебя увидеть, – сказала мать, утирая глаза уголком платка. – Ты, наверно, голодный с дороги? Давай я тебя покормлю.

– Спасибо, мама, не надо пока. Мы утром с ребятами немного перекусили.

– Ну, хоть чайку попьем. Чайник еще горячий.

Пока мать накрывала на стол, отец с удовлетворением ощупал шерстяной материал, из которого была пошита форма сына, покрутил в руках новые хромовые ботинки, остался очень доволен настоящей цигейковой шапкой. После этого, казалось, он стал еще больше гордиться тем, что сын принял решение стать суворовцем и добился-таки своей цели.

Во время разговора родители больше интересовались бытовыми вопросами жизни в училище. Мама спрашивала, как кормят, сколько раз в день, что дают на завтрак, обед и ужин, хватает ли? Но услышав, что в училище даже целых два завтрака, успокоилась. Костя пытался рассказывать последовательно, но как всегда бывает в таких случаях, беседа постоянно перескакивала с одной темы на другую.

Они говорили бы еще очень долго, но через пару часов к Косте зашел Славка Пестряков. Еще раньше ребята условились вместе идти в военкомат, чтобы стать на учет, как было строго предписано на обратной стороне отпускного билета. Славка пришел не один, за ним увязался и его младший братишка.

– Я тоже пойду с вами, – не допуская никаких возражений, заявила Костина младшая сестренка и принялась одеваться.

Когда они пришли в хорошо знакомый им по делам трехмесячной давности городской военкомат, дежурный вдруг вспомнил:

– А-а, суворовцы! Подождите минуточку, майор Есипов хотел с вами побеседовать.

Он позвонил по телефону и отправил ребят в кабинет майора Есипова, куда мальчики вошли уже совсем не так, как когда-то раньше, а строго в соответствии с уставом. Майор попросил их присесть и стал расспрашивать о поступлении, об учебе, о жизни в училище. Ребята сдержанно отвечали на его вопросы. Было заметно, что пожилому военному нравилось, что ребята, которых он готовил, поступили в училище, что им нравится учиться, и что теперь они выглядят гораздо представительнее, чем раньше. Поговорив с полчаса, он отпустил их домой. Но этим дело не закончилось. Видимо, именно он, воспользовавшись установкой направлять братьев служить в одном месте, поспособствовал тому, чтобы направить брата Кости служить в город Павловск под Ленинградом.

После каникул ребята быстро опять включились в уже ставшую привычной для них жизнь, и дни потекли своей чередой. Распорядок дня теперь сменился на обычный: утром после подъема пробежка по стадиону или по территории училища, гимнастические упражнения во внутреннем дворике, куда обычно приходил сам командир роты, живший на территории училища в доме для офицеров, затем заправка постелей и умывание, утренний осмотр, завтрак, четыре часа занятий, второй завтрак, еще два часа занятий, обед.

После обеда начиналось время для политических и культурно-массовых мероприятий длительностью около трех часов. На это время планировались какие-либо общие мероприятия в клубе или за пределами училища, как правило, в составе команд. Это могли быть посещения музеев, городских кружков, соревнований. Если же не было каких-либо собраний или других общих дел, можно было заниматься своими делами. Кто-то бежал в библиотеку, кто-то читал книги в классе или писал письма, кто-то уходил на занятия в различных кружках, кто-то шел в спортивные секции или просто занимался физкультурой по собственному желанию, ведь не только заниматься гимнастикой, но даже в баскетбол можно было играть в одиночку, если в это время была свободна площадка. В это время можно было сходить на почту за посылкой или за денежным переводом, если кому выпадало такое счастье.

В 18.00 начиналась самоподготовка, по окончании которой в 21.00 следовал ужин. После ужина в течение получаса было личное время, во время которого можно было привести себя в порядок: подшить новый подворотничок, постирать носки или носовой платок. Кто-то отправлялся в бытовку отпаривать брюки, ведь стрелки на шерстяных брюках держались плохо, и их приходилось отпаривать едва ли ни через день. А для того чтобы стрелка держалась подольше, суворовцы научились у своих старших товарищей небольшой хитрости: перед тем, как отпаривать брюки, с изнаночной стороны по всей длине стрелки брюки обильно натирали хозяйственным мылом. Материя в этих местах слегка склеивалась, что позволяло стрелке держаться подольше. После личного времени рота выходила на вечернюю прогулку, которой суворовцы старались избежать под любым предлогом, но самостоятельно уклониться от нее было опасно, поскольку сразу же после нее рота становилась на вечернюю поверку, так что чье-либо отсутствие могло быть замечено. После вечернего туалета в 22.00 объявляли отбой и выключали свет.