Чтение онлайн

В то же время внизу, в подвале, сидел, укрываясь от властей в доме Гроха, его странный приятель, разбойник Шелудяк. Душегуб этот не сам явился в Астрахань и бросил свои дела у себя на дому, т. е. на большой дороге под Красноярском. Грох посылал за ним и вызвал его в город, дав знать, что в нем будет нужда.

Собеседники в доме Носова толковали все о том же, о слухах, о мудреных порядках, заводимых молодым царем, о трудном житье, о колебании умов и т. д. Но видно было, что некоторые из них, вновь сошедшиеся и познакомившиеся в доме Носова, еще стесняются, не доверяют вполне друг другу. Стрелец Быков, с замечательно суровым и упорным взглядом молчал больше всех, а между тем, казалось, что если бы стрелецкий десятский заговорил вдруг, то речь была бы покрепче всех других речей. Про него говорили в Астрахани, что у старого десятского только два слова, а вместо третьего уже бердыш идет в дело. Диковина заключалась только в том, что этот бердыш, долго верно служивший властям астраханским, теперь вдруг обернулся и готов был служить тем, кого рубил.

Старика десятского из стрелецкого войска сразило то, что случилось несколько лет тому назад на Москве, а теперь готовилось и в Астрахани — уничтожение стрелецкого войска. Сбрить бороду, надеть немецкий кафтан и из стрельца сделаться каким-то огородным чучелой, каким-то «ундером», как сказывали, Быков не мог. Оставаться хладнокровным зрителем и смириться старик тоже не мог.

И вот эти трудные времена, эти мудреные порядки привели старика-стрельца в дом Носова и заставили беседовать с разным народом, в числе которых был и пьяница-буян Лучка, и подозрительный посадский Колос, и другие, на которых стрелец давно привык коситься.

Единственное, на что стрелец еще не решался, это говорить при всех. С Носовым он быт откровенен, и речь его была действительно крепка, удивляла и восхищала Носова. Такой человек как стрелец Быков, в случае какого-нибудь народного действа, был бы дорогим человеком, был бы правою рукой того, кто все дело поведет. Даже более. Пожалуй, этот стрелец станет коноводом всего и сам заведет себе других в качестве правых рук. Носов видел уже в стрельце соперника.

Поздно вечером, когда все разошлись, Носов задержал только двух молодцов-приятелей и своего друга посадского, сказав кратко:

— Обождите вы и ты тоже, Колос. Надо нам перетолковать промеж себя. А ты, Костин, сходи-ка вниз да приведи сюда моего гостя, что сидит в подвале. Знаешь, в том самом, где когда-то вы трое, бежав из ямы, укрылись.

— А коли увидят его в окошко? — произнес расстрига.

— Кто увидит?

— Ну, хоть кто из кремлевских. Рыло-то Шелудяка всякая собака в городе знает.

— Небось, теперь уже спят все. Да мы от окошка-то подале сядем, — отозвался Носов.

Расстрига ушел за разбойником.

Колос, смущенный этим обывателем в доме друга, обратился к Носову с вопросом:

— На кой прах душегуба у себя держать? Да и потом чудно. Я еще вчера слышал, что он опять в Красноярске проявился и лихо грабит на дорогах. Вот как врут. Там на его голову всех убитых валят, а он тут в подвале у тебя сидит.

И Колос рассмеялся.

Между тем Барчуков и Партанов, узнав, что Шелудяк находился в доме Гроха, невольно переглянулись и невольно усмехнулись. Обоим показалось смешным, что условие, на котором их воевода выпустил из ямы, можно было теперь исполнить. Можно было созвать тотчас народ, связать душегуба и свести в воеводское правление. И Бог знает, сделали ли бы они это, или нет, несколько дней тому назад. Быть может, при новой угрозе воеводы, ради собственной свободы, они бы и решились схватить и передать в руки правосудия свирепого человекоубийцу, но теперь времена уже были другие. Теперь этот разбойник, вызванный Грохом в город ради нужды в нем, был в полной безопасности. Да и сами молодцы не боялись воеводы и ямы по той причине, что в городе чем-то пахнуло. А случись это нечто, то в яме под судной избой никого не останется. Всех выпустит народ, и ничего не поделают тогда Тимофей Иванович или его поддьяк.

Поглядевши друг другу в глаза довольно пристально и долго, Партанов и Барчуков начали хохотать. Они будто перемолвились, потому что каждый знал, что другой думает.

— Чего вы? — обратился к ним удивленный Носов.

Молодцы откровенно признались, что заставило их рассмеяться.

— Ну, — покачал головой Носов, — не говорите, братцы. Взять, связать и вести к воеводе Шелудяка дело не такое легкое, как думаете. Хоть кликните вот всю улицу. Вряд что можно поделать. А если бы и свели вы его в конце концов к Тимофею Ивановичу, то здесь у меня в дому кровь человеческая рекой бы полилась по всей лестнице на крыльцо и на улицу. Покойников десятка с два, три оказалось бы во всех горницах. Да, вы, братцы, не знаете, что такое Шелудяк. Я иной раз думаю да соображаю: чем же он на том свете будет? Чем он будет после суда Божьего праведного и ответа на этом суде? Чем он станет? Коли пойдет его душа в ад, а это верно, то ведь, право, грешить не хочу, а правду сказываю, — Носов усмехнулся:- ведь от него и чертям в аду тошно будет. Он как придет, то, прости Господи, самого сатану попробует ухлопать.

В горницу вслед за маленьким Костиным вошел, как-то странно передвигая громадными ногами, почтя на цыпочках, покачиваясь неуклюже, как медведь, громадный красноярский душегуб. Узнав тотчас своих товарищей по бегству из ямы, Барчукова и Партанова, Шелудяк только чуть-чуть бровями повел.

— Что тебе? — проговорил он, останавливаясь на пороге и обращаясь к хозяину.

— Иди, небось, — отозвался Носов.

— Иди? — вопросительно повторил разбойник. — я пойду, только чур. Диковинно мне немножко. Статься не может, чтобы ты, Грох, в которого я верю пуще, чем в Господа Бога, чтобы ты, честной человек, крепкий человек в своем слове, да чтобы мог ты вдруг меня… Пустое, и верить не хочу. Но, все же таки, скажу наперед: я не один, а с приятелем…

Шелудяк полез за пазуху и вытащил огромный нож, но не простой, а, очевидно, такой, который смастерил из осколка турецкого ятагана.

— Что ты, Христос с тобой! — проговорил Носов, удивляясь. Шелудяк оттопырил руку с ножом и произнес:

— Ты меня, Грох, знаешь. А вот этот благоприятель не токмо людей, не токмо дерево, а железо насквозь берет. Ну, и даром я себя, вестимо, не дам.

— Да что ты шалый, право шалый. Али очумел? Чего ты ножом-то тычешь, кого пугаешь? И что у тебя в голове-то застряло? Спрячь ножище, да отойди, а то и впрямь кто из прохожих в окошко рожу твою признает, да и ножище-то увидит. Спрячь, говорю.

— Спрятать можно, пазуха недалеко, — однозвучно произнес Шелудяк.

— Да что с тобой, объясни прежде, — сказал Носов. — Позвал я тебя на беседу, а ты пришел и городить начал. Чорт тебя знает, что у тебя в голове прыгает!

— А то у меня, Грох, прыгает, что вот эти два молодца, — он указал на Лучку и Барчукова, — должны свое житие моей головой купить. Они гуляют и будут гулять, коли я сидеть буду. А не сяду я, то их на мое место посадят. Нешто ты думаешь, что я этого не знаю?

Разумеется, Носов и оба молодца стали клясться и божиться разбойнику, что хотя действительно им приказано поймать и представить его в воеводское правление, но что они и на уме не имеют исполнять приказание Ржевского.

Шелудяк поверил и успокоился.

Когда все уселись в углу горницы, Барчуков невольно обратился к разбойнику:

— Кто же тебе сказал, как ты узнал про воеводово условие? Ведь мы с Лучкой, почитай, никому этого не сказывали, а ты был под Красноярском.

— Дурни вы, ей-Богу! — усмехнулся Шелудяк. — Да я там, на большой дороге, больше знаю, чем сам ваш Тимофей Иванович у себя в канцелярии. Иначе мне и не жить. У меня свои вестовщики, которые чуть не каждый день скачут ко мне из Астрахани и всякий день мне докладывают. Это я здесь для вас таким мужиком, разбойником, острожником, а ведь там-то, у себя дома, я почище твоего воеводы. У меня свои поддьяки и дьяки и всякие прислужники и рабы. Наведайся-ка ко мне в шайку, так увидишь, что я там из себя изображаю. Что твой хан хивинский или индейский! Не знать нам эдакого распоряжения Тимофея Ивановича, когда я знаю все, что у него в бумагах прописано к государю. Что завтра прописано будет — и то знаю. Мои сподручники тоже властители. Одно только им не по плечу: выпустить меня из ямы, если я в нее попаду. А докладывать мне обо всем их должность. Все, что творится в судной избе, в приказной, в воеводстве, на митрополичьем дворе, во всех повытиях Астрахани, все, что сказывает и болтает народ во всех кабаках и на всех базарах, — все это мне ведомо лучше, чем вам здесь, в городе. А бывает, кто из богатых людей с Астрахани в дорогу собирается и чает меня миновать, то я не токмо знаю время, в которое он выедет и со сколькими провожатыми едет и как оружен, но знаю даже, сколько рублев и алтын в каком кармане у него зашито. Эх, вы, дурни, дурни, одно слово вам сказал бы я, да только… Ну, вас!..

Шелудяк махнул рукой в заключение своей длинной исповеди и отвернулся.

— Слушай, Шелудяк, — сказал Носов, — ты на меня во гневе, зачем я тебя из-под Красноярска вызвал… Ну, вот тебе все они скажут, что я не вру. У нас, в городе, зачинается колебание. Стало быть, надо нам наперед все передумать… Кому что делать. Колос, скажи ему…

Колос, оглянувшись на всех, рассказал, что у них с Грохом уже собрана своя команда… И если что приключится, то не надо зевать… Пуще всего у них надежда на Шелудяка, что он первый шаг сделает, не жалея себя…