Чтение онлайн

— Ну, вот теперь и слава Богу, — весело решил Партанов, — все и готово. Честь имею поздравить! — обратился он к стрельчихе.

— Эх, родимый, с чем поздравлять? — невольно вырвалось у вдовы, — у меня на руках еще четыре! А обоз-то, сказываешь ты, верст уже за сто.

И Сковородиха заплакала. Партанов из жалости предложил вдове помочь ей разыскать тотчас четырех молодцов.

— Медлить нельзя, Авдотья Борисовна, — сказал он, — кто же их знает! Нынче на заре как будто почудилось мне паленым чем запахло, гарью, то ись, а от них, случается, и далече пахнет. Коли ветер с их стороны, так, может быть, до города и донесло. Я тебе ради вашего вдовьего сиротства помогу и живо все обделаю.

— Вот, вот, — заохала стрельчиха, — родимый, помоги. За что же девкам пропадать!

— Да, вестимо… Да и вам, опять, что хорошего в доме каракатиц разводить!..

— Ради Создателя!.. — уже выла вдова, — помоги…

— Уж будьте спокойны. Обещался, так слово сдержу. Завтра у нас четверка женихов будет. Только вот что, Авдотья Борисовна. Ты уж меня прости и не гневайся, а есть у меня маленькая загвоздочка в этом деле, предложу я тебе маленький уговорец.

— Денег, что ли, за хлопоты? Изволь, сколько положишь. — расходилась Сковородиха.

— Нету, какие деньги. На что они мне, я денег не люблю.

— Вот как!

— Да, так. От денег, матушка, всякая беда, всякий лих приходит. А мой уговорец тот: коли хочешь ты, чтобы я тебе женихов искал для дочерей, то покажи их мне.

— То ись, как же это?..

— Да так, покажи. Выведи всех, да и покажи.

— Нешто это можно, сам ты знаешь. Нехорошо. Кабы ты нам сродственник, а то совсем чужой человек. Как же я срамиться-то буду?

— Да ведь времена-то другие, Авдотья Борисовна. Беда висит над головой, где же тут справлять разные обычаи и рассуждать, что приличествует, что нет. А как же я буду сватать их, в глаза ни одной не видавши? Нешто это возможно?

Сковородиха помолчала, и отозвалась наконец:

— Воля твоя. А как же это негодно! Ты лучше ужо-тко пойди, погуляй вот по нашей слободе, а я их всех выпущу тоже на двор. Ты их всех и поглядишь.

— Нет, сударушка, эдак нельзя, — отрезал Лучка, — на это согласия моего не даю. Что толку, что я их увижу на улице всех пять рядком, да пройду мимо. А ты их мне сейчас выведи, всех по одной, всякую по имени назови, и я уже ее тут порасспрошу. Знамо дело, не о важном о чем, а так шуточками. Вот, когда я с ними спознакомлюсь, то я тебе буду сейчас первостатейным сватом и в день, либо много в два дня, четырех лихих женихов выищу.

Сковородиха молчала.

— Ну, как знаешь. Прощенья просим…

И Партанов взялся за шапку.

— Стой, стой, — заволновалась Сковородиха, — мы же не татары: в чадрах да в покрывалах девиц не водим. На улице их все равно всякий в рожу видеть может. Отпусти вот приказную строку. Я тебе всех дочерей, так и быть, покажу.

— Ну, вот умница, Авдотья Борисовна. Как толково рассудила! Ты, крючок судейский, уходи, — обратился Партанов к приказному.

По требованию Лучки, Сковородиха вызвала всех пять дочерей одну за другой, начиная со старшей. Лучка ласково обошелся со всякой, невольно дивясь, как они были все на разное лицо и на разный лад.

Более других вначале ему понравилась горбатая Пашенька своим милым личиком, ласковыми глазами и кроткой улыбочкой.

— Не будь этих глазок, никто бы не взял ее за себя, а с ними жениха найти можно, — подумал Лучка.

Пуще всех удивился молодец Глашеньке, за которую он с дуру, не спросясь броду, сватался на днях от князя.

— Ну, девка! — подумал он, — экий леший! Акула как есть. Для этой нужно бы пару мужей. Одного мало.

Когда под конец появилась в горнице пятая дочь стрельчихи, Дашенька, Партанов мысленно ахнул, перестал шутить и на словах, и мысленно. Его даже будто кольнуло что-то. Почудилось ему, что он видал Дашеньку, почудилось, что не только видал, а увидавши раз, как-то с год тому назад, он потом ее во сне видел. И чем более Лучка вспоминал, тем более смущался. Мало того, что видел он ее в соборе, а после того и во сне, он вспомнил теперь, что даже собирался было справиться, кто такая его прелестница. Но тогда на него запой нашел! Пил он неделю, просидел другую неделю в холодной, все из головы и выскочило. А вдруг оказывается, что виденная им прелестница и в соборе, и во сне — младшая дочь той же Сковородихи.

Пристально впился глазами Лучка в красавицу Дашеньку и сам не знал, что сказать ей. На уме и на сердце у него все как-то запрыгало и перепуталось. Больно хороша! Шутки шутить не хочется, глупость какую сморозить не охота, а то, что просится на язык, на языке не ладится, никак но выговоришь. Засопел Лучка усиленно и вздохнул.

— Красавица ты, — вымолвил он виновато.

И хоть в этом слове не было ничего, да, должно быть, было что-нибудь особенное в голосе красивого молодца или в его взгляде, но смелая и бойкая девушка вспыхнула вся и заалела, как маков цвет.

— Видал я тебя где-то? — проговорил Лучка.

— В соборе, — отозвалась Дашенька.

— Вот, вот, — воскликнул Лучка, — так ты тоже помнишь?

— Помню, — отозвалась Дашенька, потупившись.

— Помнишь, — проговорил Лучка, как будто говоря про себя: «Так вот какое дело. Стало, и ты меня заприметила. Дело не спроста».

Партанов помолчал несколько мгновений.

Все трое — Сковородиха, Дашенька и молодец, стояли среди горницы. Лучка лицом, а женщины спиной к окошку, выходившему во двор стрельчихи. И вдруг Лучка замахал руками и заорал благим матом:

— Светы мои, хозяйка, беда, горишь! Гляди-ка, горит на дворе-то!

Сковородиха задохнулась и чуть не грянулась от перепуга на пол. Лучка поддержал тучную хозяйку и, поддерживая, потянул к дверям.

— Беги скорее, распорядись! Долго ли весь двор спалить! Ах Господи! Господи! Горит! Скорее воды! Горит! Кричи людей!..

И, не то поддерживая, не то подталкивая, Лучка в одно мгновение высунул хозяйку в двери, и Сковородиха, помолодевшая от опасности, рысью пустилась по коридору, крича:

— Горим! Горим!

Дашенька бросилась было бежать за матерью, но Лучка в мгновение ока захлопнул перед ней дверь. Начал он было отстранять девушку от этой двери, да как-то нечаянно обхватил, обнял, да и расцеловал.

— Шибко горит, страшнеющий пожар, да не во дворе, красавица моя, а тут у меня на сердце. Пущай их тушат пустое место. А ты говори скорее: пойдешь ты за меня?

Дашенька, хотя и была прытка, а от всего, с быстротой молнии совершившегося, онемела.

— Скорее говори, моя радость… Ты одна мне на всю Астрахань полюбилась… И давно, давно…

Лучка снова обнял девушку и снова целовал.

— Полно, полно… — шептала Дашенька, потерявшись.

— Коли запомнила, что в соборе видела, так, стало, приглянулся я тебе. Говори скорее. Пойдешь, что ли?

— Боюсь, — проговорила, наконец, Дашенька, со слезами на глазах.

— Чего?

— Боюсь. Ты буян, на тебя запой находит.

— Как ты знаешь?

— Знаю. Я про тебя много чего знаю! Опрашивала, разузнавала.

— Вот как! — удивился Лучка.

— Ты мне долго в мыслях люб был. А потом я о тебе побожилась не думать, потому что, что ни неделя, ты чего-нибудь да начудесишь. А вот уж как ты недавно отколотил начальство на улице, да попал в яму, я поревела, да и плюнула на тебя.