Чтение онлайн

— Можно ль на тебя расчет иметь? — прибавил Колос.

— Вестимо. Грох знает! — отозвался разбойник.

— Так я всем и передам, что ты при очевидцах вот обещался… Ты первый, а мы за тобой.

Шелудяк стал подробно выспрашивать Колоса, на каких людей они расчитывают. Посадский отвечал.

— Ничего не будет! — решил разбойник. — Вы что малые ребята, утешаетесь пряником медовым.

Поднялся спор, в котором Шелудяк, Костин и Барчуков доказывали, что никакой смуты не будет в городе, а Партанов, Колос и хозяин стояли на своем, что «надо ждать колебания».

Горячая беседа затянулась далеко за полночь. Наконец, все встали и начали прощаться.

Когда Колос ушел домой, а Шелудяк и расстрига отправились к себе вниз, два молодца приятеля остались одни с хозяином, по-видимому, умышленно и по уговору.

— Ну, мне, — сказал Барчуков, — нужно с тобой по делу немцеву перетолковать. Вот что, Грох.

— Какое такое дело? — удивился Носов.

— Ты, Грох, и не чаешь?

— Вестимо, не чаю.

— А дело важное.

— Да у меня с твоим Гроднером никаких делов не бывало и быть не может.

— Не бывало. А может теперь и будет! — сказал Барчуков.

— Никогда не будет! — резко ответил Носов. — Он… ты знаешь ли, кто он таков, твой хозяин? Он христопродавец.

— Сказывают! — смущаясь, отозвался Барчуков и даже потупился. — Я было уж и уходить от него из-за этой причины собрался, да теперь не могу. Приищу место, тотчас уйду.

— Я не к тому говорю. Живи у него. Что ж? Деньги его те же наши астраханские, а не те, что Иуда за Христа получил… А вот я о том, что дедов у меня с ним нету и не будет.

— Мне, все ж таки, надо ему посылку исполнить и тебе его мысли передать.

— Что такое?

— У него, ведомо ли тебе, нет ли… не знаю. У него более дюжины кабаков городских на откупу иль в долгу, что ли?

— Ну… Мне-то что ж?

— И деньги большие чистоганом я ему собираю и вожу каждый, то-ись, вечер. Много денег.

— Ну!.. — нетерпеливо вскрикнул Носов.

— Он хочет, вишь, уезжать совсем из Астрахани и дело свое другому кому уступить. Развязаться с ним совсем за отступное…

— И тебя ко мне послал?

— Да.

— Попал пальцем в небо.

— Что же?

— Ничего. Вот что! Гляди!

Носов плюнул и отвернулся сердито от Барчукова. Молодец даже не понимал, почему Грох так гневно принял это предложение его хозяина жида.

— Ты будто в обиде, Грох, — сказал он.

— А то в почете, что ли?

— Что ж тут такого? Срамного-то?

— Ну, братец мой, это дело… Пояснять тебе — это долгонько и не стоит.

— Так мне ему и передать отказ? И в расчеты ты входить не будешь? Какие барыши, что и как? Наотрез отказываешься?

— И говорить более не хочу, слышь.

— Что ж! Ладно… Я ведь… Мне ведь все это не к сердцу. Мое дело сторона.

Наступила пауза.

— Вы покончили? — спросил Лучка, ухмыляясь. — Сторговались… Шабаш. Могу я про свое теперь речь начать.

— Начинай. Авось твое не такое лядащее и поганое, — вымолвил Носов, сердито улыбаясь.

— Ну, слушай, Грох. И ты, Степушка, слушай. Буду я вас спрашивать, вы отвечайте. А там я вам выкладу свое задуманное и затаенное. Дурно — дурнем назовите. Ладно — похвалите. Коли не годно, я опять буду мыслями раскидывать и, может, что другое надумаю умнее. А коли теперешнее годно, то, не откладывая дела и не покладая рук, возьмемся дружно и ахнем.

— Чего? На Бахчисарай поход и погром, что ль, надумал? — пошутил Носов.

— Нет, не на Бахчисарай, а на другой город, поближе Бахчисарая.

— Какой же такой?

— Астрахань.

— А-а… — странно произнес Носов.

Наступило молчание.

Носов глядел в глаза Партанова, и умный огневой взгляд посадского будто говорил: «Старо, брат, не новое надумал, Я вот давно думаю и разное надумываю. Да что толку-то! Теперь вот что-то есть, само назрело… Да гляди — ничего опять не будет».

— Что же ты надумал? — спросил Носов, опустив глаза в пол.

— Как смутить город и душу в смуте отвести, — мрачно и таким глухим голосом произнес Партанов… что даже Барчуков пристальнее глянул на приятеля, чтобы убедиться, Лучка ли это таким голосом заговорил вдруг.

— Сказывай! Послушаем! — однозвучно и не подымая глаз, проговорил Носов, но в голосе его зазвенело что-то… Будто на душе буря поднялась, а он сдавил, стиснул ее в себе и затушил.

— Может быть смута народная у нас, в Астрахани, аль нет? Я спрашиваю. Ты отвечай! — сказал Лучка.

— Может. Бывали. И не раз бывали.

— От каких причин.

— От всяких. Не стерпя обид властительских, поднимался люд… А то раз было за царевну Софью Алексеевну стоять собрались. А то раз за веру старую… Да это все… глазам отвод был.

— А? Глазам отвод… Вот я тоже тебе и мыслил сказать. Зачиналось дело ради Маланьи, а кончилось об аладьях. Становились за веру истинную, а ставши, то бишь ахнувши на утеснителей, ради сей веры, храмы Божьи до прежде всего разграбляли, благо там ризы и рухлядь серебряная завсегда водится. Так говорю?

— Так.

— Стало быть, отвод глазам нужен или колено какое, финт. Надумай, что только позабористее да похитрее. Зацепку дай, чтобы начать.

— Да, если заручиться чем, эдаким. Вестимо. Я помню прошлый бунт. Совсем было, со стороны глядя, несообразица, а там…

— И я его помню, Грох. А ты вот слушай. Есть у тебя молодцы, что ахнут первые, только бы им эту заручку выискать да в руки дать?.. Есть такие?

— Есть.

— Много ль?

Носов молчал, потом вздохнул и выговорил:

— Полтораста наберется.

— Немного, Грох.

— Захочу — триста будет. Коли дело верное, т. е. заручка крепкая, то за триста я отвечаю. Да стрелец Быков ответит за сотни две, да Шелудяк приведет из-под Красноярска с две дюжины таких молодцев, что одни весь кремль разнесут в один день.

— Ладно. Да вот мы с Барчуковым двести человек или хоть сотню найдем и приведем.

— Я?.. — удивился Барчуков. — Откуда?

— А из ямы… Только отопри двери, сами выполохнут на свет Божий погулять.