Чтение онлайн

Сашеньке, однако, было всего мудренее замуж выйти. Какого бы тихого, ласкового и скромного мужа ни послала ей судьба, а по неволе, все-таки, про него пошла бы тотчас худая слава, что он, видно, шибко жену бьет, коли все кости у нее ломаются.

Четвертая — Глашенька — была девица очень недурная, на одни глаза, и совсем не подходящая невеста для других. Глашенька была огромного роста, чуть не косая сажень в плечах, с здоровенными ногами и руками. Если у ее сестры Сашеньки легко ломались члены, то у нее ни ноги, ни руки, казалось, ломом бы не перешибить. Но и эту здоровенную девицу не миновала общая участь семьи Сковородиных. Она тоже страдала и подчас сильно от какой-то хворости, о которой все в доме уж совсем упорно молчали. Когда кто, случалось, заговаривал между собой о недуге Глашеньки, то она дралась и с сестрами, и с мамушками, и с домочадцами. А при ее дородстве и силе от ее колотушек бывало всякому накладно. Что собственно за хворость была у Глашеньки, сказать было бы очень трудно.

Злюка Айканка постоянно уговаривала свою барыню Авдостью Борисовну — никогда Глашеньку ни за кого замуж не выдавать, из опасения на счет собственной особы и собственной сохранности от зятя.

— Верно тебе сказываю, мать моя, — говорила семидесятилетняя Айканка пятидесятилетней Сковородихе, из уважения к ее состоянию величая ее матерью. — Не засватывай и не выдавай ты Глашеньку ни за кого. Какой бы честный человек ее за себя ни взял, он после венца придет к тебе и тебя за Глашеньку отдует. Всякое другое мужчина спустит жене, а эдакую причину не спустит. За обман и подложное бракосочетание к воеводе тебя потянет. А не то и того хуже — исколотит тебя до полусмерти: не надувай, мол, товаром.

Наконец, пятая и последняя дочь стрельчихи, Дашенька, которой было всего 15 лет, — была как отметный соболь в семье Сковородихи: умница и красавица, бойкая и вострая словами, глазами, ухватками.

— Вьюн-Дашка! — говорили про нее. Иногда просто звали: «наш вьюн!»

Дашенька была любимицей и у матери, и у сестер, и у всех в доме. Даже злая Айканка с ней не грызлась, и эту ведьму Дашенька умела обезоружить или лаской, или в минуты вспышки острым словечком-смешным и необидным. Злые языки, не зная, чем попрекнуть хорошенькую дочку Сковородихи, подшучивала на счет времени ее рожденья. Дашенька родилась уже после смерти старого стрельца Еремея, да еще в день годового поминовенья покойного. Лицом же Дашенька была совсем вылитый соборный дьякон Митрофан, красавец писанный и известный в городе этой своей красотой столько же, сколько и жадностью к деньгам. Отец дьякон часто наведывался к Сковородихе после похорон старого стрельца, чтобы утешить вдову. Но этот утешитель немного только пережил самого стрельца и умер за столом, объевшись на каких-то поминках. Иначе бы у Сковородихи, по уверению злоязычных астраханцев, ее недругов, было бы теперь много еще таких хорошеньких Дашенек.

Дашенька была первой приятельницей Варюши Ананьевой, и прежде подруги видались часто. Со времени рокового бегства Варюши из дому и всего происшествия, девушки виделись всего один раз.

Поступок Варюши имел, однако, на Дашеньку большое влияние. Она не убежала, но стала еще смелее с матерью. Она заявила теперь, что через год будет замужем или тайком продастся в караван и уйдет в неволю.

Дашенька не мечтала о женихах, как ее сестры, желая вообще получить, как они, кого ни на есть в мужья. Вьюн Дашка была уже влюблена, но никто этого не знал. Даже сам молодец, ей полюбившийся, ничего не ведал.

Белокуренькой как лен, лохматенькой как болонка и беленькой как снег, девушке приглянулся один молодец, черный как смоль, с угольными глазами и не русского, а азиатского происхождения…

Новые приятели Партанов и Барчуков, очутившись на свободе, стали подумывать, как пристроиться. Не только ловкий Лучка, но и менее смелый московский стрелецкий сын надеялись, что воевода забудет про то условие, на котором отпустил их на свободу. Барчукову было не трудно найти себе тотчас место. Он пользовался хорошей славой в городе и многие знали, что если бы не его история сватовства за дочь богатого ватажника, то он теперь был бы по-прежнему главным заправителем в большом торговом деле Ананьева.

Партанову было, конечно, гораздо мудренее найти себе занятие. Его слава в Астрахани была совершенно иная, слава дурашного парня, который неделю целую золотой человек, а там вдруг придет запой, и он исколотит чуть не до смерти своего же хозяина с домочадцами.

Приютивший у себя бежавших, чудной посадский человек Грох взялся помочь обоим, в особенности Барчукову, и через несколько дней москвич был уже, по рекомендации Носова, в услужении у немца Гроднера. Сомнительный германец уже давно лишился помощника, так сказать, правой руки в лице одного такого же подозрительного германца, как и он сам. Помощник этот был убит по пути в Черный Яр напавшими разбойниками, и смерть его, — справедливо или напрасно, — свалили на того же известного душегуба Шелудяка. Гроднер долго приискивал себе подходящую личность, но не находил. Ручательство Носова и собственный проницательный взгляд сердцеведа побудили его согласиться принять к себе Барчукова.

— Дело будет не мудреное, — сказал новый хозяин, нанимая парня:- отвозить да привозить деньги, да держать язык за зубами о том, что делаешь, чтобы не подстерегли и не убили ради ограбления. Да, кроме того, вообще прималкивать и не болтать о моих делах.

Барчуков, конечно, обещался исполнять свою должность усердно. Жалованье было сравнительно очень большое, а иноземец на вид степенный, тихий и, вероятно, честный и справедливый в расчете. Думать было нечего. Через два дня Барчуков уже жил в доме нового хозяина.

Осип Осипович Гроднер был собственно полунемец, полуеврей, уроженец королевства Польского, следовательно, и полуполяк. Кто из трех преобладал в нем, трудно было сказать. В аккуратности ведения своих дел он был чистокровный немец, в умении быстро нажиться, везде найти себе большое или маленькое дело для оборота, в уменье ловко увернуться, нигде не попасть впросак и везде постоянно, ежедневно зашибать деньгу, обличало в нем истого жида. По страстной любви к месту своего рождения, куда он надеялся снова и вскоре вернуться, чтобы успокоиться от дел на старости лет, и по искреннему религиозному чувству, как ревностный католик, носивший на груди чуть ли не полтора десятка разных ладонок, образков, это был поляк.

Осипа Осиповича все знали в Астрахани, не имели причины не уважать, но уважали как-то нехотя и положительно недолюбливали. Очень не многие догадывались, что он жид, и это спасло его, так как в городе не любили израильских сынов. Являвшиеся сюда евреи не уважались, да и дела их шли сравнительно плохо, так как в народонаселении были у них соперники и враги — армяне. Гроднер съумел устроиться в Астрахани. Незаметно из маленького и бедного жидка без единого приятеля и даже без пристанища, в десять лет он сумел сделаться домовладельцем и заимодавцем многих торговых людей из православных и инородцев. Выдача денег в займы под залог товаров и в рост была отчасти новинкой в Астрахани, Гроднером введенной.

Сначала нуждающиеся в наличных деньгах люди относились к Гроднеру подозрительно, или же глядели как на дурня, неизвестно зачем дающего свои деньги на чужое дело. Но понемножку Гроднер приучил обывателей пользоваться его помощью и даже понять всю взаимную от нее выгоду и пользу.

В то время, когда Барчуков заместил у сомнительного немца его убитого приказчика, дела Гроднера процветали и очень немногим было известно, откуда у него много денег. Именно о своем источнике дохода и молчал, на сколько можно, Гроднер и строго заказал молчать новому приказчику, Барчукову. Оказалось на деле, что около полуторы дюжины астраханских кабаков были почти собственностью Гроднера, если не формально, то в действительности.

Если в этих кабаках были собственники хозяева из православных и местных обывателей, то все были в долгу у Гроднера, а доходы шли прямо в его руки. Впрочем, одна треть всех этих питейных домов была даже с самого сначала открыта на деньги Гроднера. Люди, задолжавшие ему, подавали в приказную избу заявление, получали разрешение и начинали вести дело на удивление обывателей и приятелей, знавших их расстроенные дела.

Разумеется, Гроднер чуял, что со дня на день воевода узнает, что он собственник множества питейных домов, но что же из этого? Если есть закон, воспрещающий жиду торговать вином, так его и там в столице не исполняют. Все будет зависит от благоусмотрения доброго Тимофея Ивановича.