Чтение онлайн

Теперь этот срок планируют увеличить до 21-28 дней. Так, в 2021 году Международное общество по стволовым клеткам (ISSCR) пересмотрело свои рекомендации и убрало строгий запрет на культуру человеческих эмбрионов после 14 дней. А декабре 2024 британский регулятор HFEA (Human Fertilisation and Embryology Authority) рекомендовал продлить законодательно лимит исследований эмбрионов до 28 дней, при этом разрешая культуру между 15 и 28 днями по индивидуальным заявкам учёных.

На примере правила «14 дней» хорошо видно и то, что часто защищаемые биоконсерваторами нормы не являются незыблемыми, неприкосновенными этическими инвариантами, и то, как незаметно, но неумолимо идет процесс пересмотра подобных норм.

Три лжи биоконсерватизма

Когда технологии создают радикальные возможности, у общества возникают две формы реакции: восхищение и подозрение. Восторг: «возможно то, что раньше было фантастикой». Подозрение: «но кто это контролирует? кому это выгодно? а не выйдет ли боком?»

И это справедливо. Потому что технологии действительно рождаются в инфраструктуре власти, капитала, интересов. Но вот в чем ловушка: вместо того чтобы строить этику участия и контроля, биоконсерватизм предлагает этику отказа. Он не говорит: «Давайте сделаем редактирование безопасным и справедливым». Он говорит: «Давайте не будем этого делать вовсе».

Однако запрет не равен справедливости. Запрет — это просто способ оставить всё как есть, пока это «как есть» выгодно тем, кто уже на вершине. Потому что реальность такова: доступ к благополучию, к ресурсам, к образованию, к медицине уже сегодня «нечестный». И генная инженерия не разрушит равенство — она разрушит иллюзию, что оно когда-то было.

Биоконсервативная этика утверждает: «Человек — это не проект, а дар». Звучит возвышенно. Но у этой формулы есть оборотная сторона. Если человек не проект — значит, с ним нельзя работать. С ним можно только смиряться. Это этика покорности, выданная за зрелость.

Но именно этика проекта требует мышц: мышц ответственности, мышц институциональной поддержки, мышц нормотворчества. Это не безудержный трансгуманизм. Это зрелый модерн 2.0, в котором человек больше не только воспринимает себя — но и формирует себя.

Такая этика не против страха. Но она ставит страх на службу размышлению, а не запрету. Она спрашивает не «можно ли», а «как». Не «имеем ли мы право», а «имеем ли мы мужество взять на себя последствия». Не «что мы теряем», а «что мы обязаны сделать, зная, что можем».

Главный трюк биоконсерватизма — представить технологии как угрозу человечности. Как будто быть человеком — значит не вмешиваться. Но, возможно, быть человеком — значит не убегать.

Быть человеком — это не сохранять форму, а нести ответственность за трансформацию. Не замыкаться в идее природы, а проектировать себя заново. Не ждать, пока эволюция решит, — а становиться ее осознанным продолжением. Не прятаться за страхом — а оформлять его в институции, нормы, протоколы, регулирующие новый тип свободы.

И тогда настоящая этика генного века начинается не с предохранения, а с признания: человек уже не только результат. Он — автор. Не только жертва истории. Но и ее редактор.

Существует одна старая сказка, которую биоконсерватизм повторяет снова и снова: человек — это нечто данное. Цельное, сложное, но определенное. Все, что с ним происходит, — это случайности, ошибки, вмешательства. Но его ядро священно. И не подлежит редактированию. Эта сказка живет в мифе «естественного тела». И в ее основе — три лжи.

Ложь первая: тело — это природа. На первый взгляд все кажется очевидным. Мы рождаемся с телом, оно продукт биологии, эволюции, ДНК, гормонов. Нечто до-культурное.

Но это оптический обман. Потому что с первого же дня тело становится ареной культуры.

Какую пищу ты получаешь? Какой воздух ты вдыхаешь? Какие нагрузки испытываешь? Какие слова слышишь в свой адрес? Где тебя одевают, как трогают, что внушают?

Тело не просто биологическое. Оно биосоциальное. Оно становится тем, что формируется в напряжении между данностью и обрамлением. И именно поэтому говорить о «естественности тела» — всё равно что говорить о «естественности города» — смешно. Всё уже давно встроено в систему.

Ложь вторая: тело — это ты. Мы привыкли считать, что наше тело — это выражение нас самих. Но современная нейронаука, психология, эпигенетика говорят: это иллюзия. Мы результат взаимодействий: генов, среды, травм, социума, доступных стимулов, токсинов, жестов, слов.

Тело — это не ты. Это платформа, на которой ты запускаешься. И в этом смысле генная инженерия — это не вторжение в личность. Это попытка изменить платформу до запуска. Это не посягательство на свободу, а попытка расширить диапазон возможного.

Страх в том, что мы не хотим быть кем-то другим. Даже если «другой ты» был бы счастливее, здоровее, устойчивее. Но это философский эгоизм. Он защищает текущее «я» против потенциального лучшего «я». Он говорит: «Я боюсь исчезнуть». А надо бы сказать: «Я готов уступить место другому, более устойчивому, более живому».

Ложь третья: тело нельзя улучшить без потерь. Это ключевой аргумент консерваторов: любое улучшение тела приведет к потере чего-то важного. Повысишь внимание — потеряешь эмпатию. Увеличишь интеллект — станешь холоден. Усилишь память — разрушишь забывание как терапию.

Но это не этика, это мораль паранойи. Она исходит из идеи, что всё в человеке сбалансировано и любое вмешательство разрушит хрупкое равновесие. Как будто тело — это домино и одна кость потянет за собой остальные. Будь человеческая природа действительно столь хрупкой — как бы мы выживали миллионы лет?

Но тело — это не равновесие. Это динамическая система. И в ней возможны компенсации, новые балансы, новые адаптации. Да, вмешательство рискованно. Но и неизменность — тоже. Иначе говоря, каждый отказ улучшить — это тоже эксперимент. Просто пассивный.

Всё, что происходит с телом, уже давно регулируется — экономикой, этикой, модой, медициной, государством. Генная инженерия не делает тело объектом политики — она просто делает этот факт очевидным.

И тогда вопрос не в том, «можно ли трогать тело». Вопрос в другом: кто будет это делать, с какой целью и при каких условиях? Потому что альтернатива не в запрете. Альтернатива — в этической инженерии самого инженерного процесса. В создании механизмов подотчетности, справедливости, транспарентности. И, возможно, в том, чтобы вернуть самому человеку право быть субъектом своего тела — даже если этот субъект принимает риск.