Чтение онлайн

Шквал экспериментов по пересадке человеческих генов обезьянам (а подобные эксперименты успешно ведутся также в Японии и Германии) однозначно указывает, что главная цель генетического бума в Китае — отработка технологий для генного редактирования людей. Массовое использование таких методик для лечения людей от наследственных заболеваний — вопрос, по сути, уже решенный.

От массового лечения до внесения желаемых изменений в «характеристики» будущего ребенка расстояние даже не один шаг — полшага.

Всё происходит прямо сейчас

Впрочем, куда более вероятно, что эксперименты по генному редактированию человека с целью «улучшения характеристик» уже сегодня имеют куда более широкий характер, и не только в Китае. Слишком велики ставки, и слишком низок порог входа для проведения подобных экспериментов и продвижения непроверенных практик.

Пример. В последние годы (особенно с 2022-2023-го) в Камбодже и в ряде других стран Юго-Восточной Азии (Лаос, Мьянма), активно работали клиники, предлагавшие неутвержденные и потенциально опасные «терапии» стволовыми клетками. Эти клиники в основном ориентировались на иностранных пациентов (особенно из Китая, Австралии, США), страдающих от различных заболеваний, обещая чудесное исцеление за большие деньги.

Была серия скандалов, Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) неоднократно выражала серьезную озабоченность этой ситуацией. Она выпускала предупреждения и заявления, призывая: усилить регулирование и надзор за медицинской деятельностью, особенно в сфере клеточной терапии и медицинского туризма. В ответ в 2023 и 2024 годах были проведены рейды и закрыты десятки незаконных клиник, особенно в городах, популярных среди медицинских туристов.

В серой зоне оказываются также многие страны Латинской и особенно Центральной Америки, которые специализировались на предоставлении офшорных услуг. Оказавшись между двух огней — резки ужесточением борьбы с черными и серыми финансовыми схемами и бурным развитием криптовалют, они остались «без бизнеса». При этом их главное «конкурентное преимущество» остается тем же — готовность предоставлять полулегальные юридические режимы.

Например, в Гондурасе, на острове Роатан, действует частный город Проспера — экспериментальная зона со специальным правовым режимом, созданная в рамках государственной программы Zones for Employment and Economic Development (ZEDE). Формально это часть территории страны, но со своими законами, налогами и системой управления. Проспера позиционируется как «город будущего» — площадка для тестирования новых форм экономики, медицины и технологий, включая генную терапию.

В частности, здесь проходят клинические испытания препарата, активирующего теломеразу — фермент, связанный с замедлением клеточного старения. Испытания находятся на третьей стадии и официально курируются врачами, однако их уникальность в другом: участие в них платное. Добровольцы могут в буквальном смысле купить доступ к эксперименту, чтобы опробовать технологию на себе. Это пример новой модели — коммерциализации клинических испытаний, когда граница между пациентом, инвестором и подопытным стирается, а медицинские инновации становятся рыночным продуктом, доступным тем, кто готов платить за шанс продлить жизнь.

Феномен Просперы показывает не только смелость предпринимателей, но и глубину человеческого желания жить дольше. Стремление к продлению молодости оказывается сильнее страха — настолько, что люди добровольно становятся участниками экспериментов, платя за возможность стать подопытными. Если сегодня люди готовы платить за шанс испытать препарат с непредсказуемыми последствиями, то можно представить, какой спрос возникнет, когда технологии омоложения станут отработанными и безопасными. Тогда продление жизни перестанет быть экспериментом и превратится в индустрию — возможно, самую прибыльную в истории человечества.

Еще одна иллюстрация. Сегодня в Индии развернута масштабная отрасль суррогатного материнства. Оно было узаконено в Индии в 2002 году и с того момента принесло клиникам более двух миллиардов долларов выручки, а число детей, выношенных только за последний год, уже перешло порог в 40 тысяч. В некоторых клиниках одновременно проживает более 600 рожениц. Такие клиники было бы уместнее именовать фабриками по рождению детей.

Представьте: договор с клиникой можно подписать удаленно, а оплату совершить онлайн с анонимного аккаунта. По многократно отработанной технологии эмбрионы (отредактированные в подпольной лаборатории) подвергают сверхбыстрой криоконсервации. Затем самолетом они доставляются в специальном контейнере в ожидающую биоматериал клинику. Далее уже родившегося ребенка через систему отказов в усыновлении размещают в подходящую приемную семью для последующего мониторинга его развития. В итоге стоимость всей схемы на одного отредактированного новорожденного будет лишь раза в два превышать стоимость одной лабораторной обезьяны.

Нереально? Реальность такова, что даже такие обязывающие соглашения, как Конвенция о запрещении биологического и токсинного оружия, имеют слабый сдерживающий эффект. Так, сегодня по всему миру развернута сеть более чем из 200 биолабораторий Пентагона (из них не менее 15 — на Украине), деятельность которых практически никак не контролируется. Уже в марте 2022 года, практически сразу после начала СВО, замгоссекретаря США Виктория Нуланд, выступая на слушаниях в комитете по иностранным делам сената, выразила обеспокоенность, что российские войска могут попытаться взять под контроль американские военные биолаборатории. Даже в самих США это заявление вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Ведь до этого Вашингтон официально отрицал наличие таких лабораторий на территории Украины, называя все сообщения об этом российской пропагандой.

В ноябре 2022 года США проголосовали против резолюции Совбеза ООН по расследованию деятельности американских биолабораторий на Украине, по сути в нарушение положений Конвенции о биооружии, обязывающей страны сотрудничать в расследовании случаев нарушения Конвенции. Хотя в сентябре на совещании участников Конвенции под давлением доказательств американская сторона была вынуждена признать, что в лабораториях Пентагона проводили опыты над военнослужащими, бедными и психически больными украинцами.

И это речь идет о сфере, которая, по идее, жестко регулируется международным соглашением. Что в таком случае говорить об области, в которой вообще не существует никаких международно обязывающих договоров и тем более механизмов принуждения к выполнению запретов?

Поле свободно

Когда осенью 2018 года мы начинали работать над первой своей статьей о генном редактировании (см. «Нас накрывает генетический шторм», «Эксперт» № 4 за 2019 год), мы предполагали, что первые генетически отредактированные дети появятся через три-пять лет. Однако уже в процессе работы над статьей, задолго до того, как мы ее закончили, в Китае произошел скандал вокруг рождения близнецов Хэ Цзянькуя. И это при том, что сама технология редактирования генома у млекопитающих появилась в 2013 году.

Поэтому сегодня мы исходим из того, что если мы видим потенциальную возможность существенно ускорить исследования по генному «улучшению» человека, то, скорее всего, она уже кем-то реализована. А, например, та же гипотетическая индийская схема вообще вполне может использоваться уже много лет.

В мире, где даже жесткие международные договоры вроде Конвенции о запрещении биологического оружия системно игнорируются, рассчитывать на наличие этических барьеров в такой куда более амбивалентной и соблазнительной сфере, как генное редактирование человека, — иллюзия. Порог вхождения снижается, технологии дешевеют, моральные дебаты вырождаются в ритуалы. И каждый, кто может получить преимущество, будет к этому стремиться. Ибо в конкурентном пространстве между государствами, корпорациями и закрытыми сетевыми структурами преимущество — это не привилегия, а условие выживания.

Как только мир признает, пусть даже негласно, право на редактируемость человека, откроется новая политическая и онтологическая реальность. Это уже не просто биотехнологический переход, это создание новой инфраструктуры власти — над телом, сознанием, наследственностью и самой судьбой. В этой парадигме запрет не может быть универсальным, а контроль — абсолютным. Отныне правила устанавливают не этические комитеты, а те, кто успел быстрее и оказался технологически компетентнее.

Ситуация усугубляется тем, что государственные и межгосударственные институты теряют статус верховных арбитров. Они больше не способны не только запретить, но и обеспечить справедливое распределение доступа к тем или иным технологиям. Это не перегиб, а реальность: если даже ООН, ВОЗ и ЕС не могут выработать общую стратегию по лабораториям и вирусам, то ждать глобального согласия по человеку — наивно. Вслед за рынком криптовалют, цифровых наций, биоэкспериментов мы наблюдаем рождение инфраструктур парасуверенитета, в которых генный код человека становится объектом негласных частных соглашений.