Шрифт:
Кольцо и холод
Господи, как больно.
В груди словно взорвался огненный шар. Я... Я только что хватала ртом воздух в переговорной, видела испуганные глаза секретарши Лены, слышала, как упала ручка... А потом свет выключили.
Я умерла?
Это смерть?
Почему тогда так холодно?
В аду должно быть жарко. Или, если я в раю — тепло и светло.
А здесь пахнет... Боже, чем это пахнет? Грязным бельем? Скисшим супом?
Меня тошнит.
Я попыталась открыть глаза, но веки словно заклеили.
Кто-то трогал меня. Грубо, больно.
— Да пусти ты, старая ведьма! — женский голос, визгливый, злой, совсем рядом.
Меня дернули за руку так, что в плече хрустнуло.
Я распахнула глаза от боли и ужаса.
Надо мной нависало лицо. Красное, потное, с белесыми ресницами. Какая-то девка в сером платке. Она выкручивала мне палец. Мой безымянный палец!
— Отдай! — шипела она, впиваясь ногтями в мою кожу. — Всё равно подохнешь к утру, зачем тебе в гроб золото? Отдай, ведьма!
Что происходит? Кто это? Почему она меня трогает?!
Я хотела закричать: «Помогите! Уберите её!».
Но вместо крика из горла вырвался сиплый, страшный хрип.
Я не могла пошевелиться. Тело было тяжелым, ватным, чужим.
Девка плюнула мне на руку — прямо на палец! — и с силой рванула кольцо.
Боль пронзила кисть. Кожу содрали.
— Ааахх... — выдохнула я, и слезы брызнули из глаз.
— Есть! — торжествующе выдохнула она, пряча кольцо в карман грязного фартука. — И одеяло заберу. Тебе-то уже не мерзнуть, покойница.
Она сдернула с меня одеяло.
Ледяной воздух ударил по всему телу, пробирая до костей.
Я инстинктивно попыталась прикрыться и увидела...
Боже.
Боже, нет.
Это не мои руки.
Это руки старухи. Желтые, сморщенные, в старческих пятнах. Синие узловатые вены. Костлявые пальцы, похожие на птичьи лапы.
Паника накрыла меня цунами.
Это сон? Кошмар? Я в коме?
Сердце заколотилось где-то у горла, пропуская удары. Мне стало нечем дышать.
Я хватала ртом ледяной воздух, пытаясь осознать, почему я лежу в каких-то трущобах, а не в реанимации.
Девка уже была у двери с моим одеялом в охапку.
— Чтоб ты сдохла поскорее, — бросила она буднично, без злости, просто с брезгливостью. — Весь замок извела, кикимора.
Дверь с грохотом захлопнулась. Лязгнул засов.
Темнота.
Я осталась одна. Полуголая. В ледяном склепе.
Меня трясло. Зубы выбивали дробь так сильно, что я боялась прикусить язык.
— Мама... — прошептала я. Это вырвалось само. — Мамочки...
Я заскулила от ужаса и холода, сжавшись в комок.
Я чувствовала каждую косточку. Спина горела огнем. Ноги крутило.
Меня бросили. Обокрали. Оставили умирать, как собаку.
Слезы текли по вискам, горячие и соленые.
Я не хочу умирать. Не так! Не в грязи!
Я попыталась натянуть на себя край простыни, но пальцы не слушались. Они были ледяными и скрюченными.
«Успокойся, Лена. Успокойся», — билась паническая мысль. — «Дыши. Просто дыши. Если будешь плакать — замерзнешь быстрее».
Я засунула ледяные ладони подмышки, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. В ногах лежало что-то мягкое - тяжёлая шкура. Волчья? Я с трудом натянула её на себя и поджала ноги к груди.
Страх никуда не делся. Он был липким и холодным.
Но сквозь него, сквозь слезы и унижение, пробивалось другое чувство.
Обида.
Жгучая, детская обида.
За что? Почему со мной так? Я не заслужила этого. Я не "кикимора".
Я — Елена Викторовна.
И я... я не позволю какой-то воровке решать, когда мне умирать.
— Не... дождешься... — всхлипнула я в темноту.
Сил не было. Сознание мутилось.
Темнота сгущалась, утягивая меня на дно.
Я провалилась в сон, как в черную яму, с одной единственной мыслью: «Только бы проснуться. Пожалуйста, только бы проснуться».
Чужое тело и холодный мир
Первым явился холод.
Он не подкрался незаметно, как бывает, когда случайно сбрасываешь одеяло во сне. Нет, этот холод был фундаментальным, тяжелым, с запахом сырого камня и вековой пыли. Он просачивался сквозь кожу, вгрызался в мышцы, заставляя их ныть тягучей, тупой болью, словно тело пролежало в сугробе несколько часов.
Попытка сделать вдох обожгла горло ледяной крошкой. Во рту было сухо, как в пустыне. Язык казался распухшим, шершавым, словно кусок старой пемзы, и прилип к небу. Сглотнуть не получилось — горло отозвалось резкой, царапающей болью.
«Господи, неужели забыла закрыть окно?» — мысль была вялой, ленивой, какой-то чужой.
Я пошевелила пальцами ног. Или попыталась. Вместо привычного легкого отклика почувствовала сопротивление. Ноги были ледяными, онемевшими, и укрывало их что-то невообразимо тяжелое. Не любимое пуховое одеяло, легкое, как облако, и не мягкий плед из микрофибры. На мне лежала гора. Грубая, давящая, пахнущая псиной и нестираной овчиной гора.
Раздражение начало пробиваться сквозь пелену сна. Ненавижу спать в холоде. Ненавижу тяжелые одеяла. И больше всего ненавижу, когда пересыхает горло.
— Воды, — попыталась произнести я, но вместо своего голоса услышала хриплый, каркающий звук. Словно старая дверь скрипнула на ржавых петлях.
Поморщилась. Даже мимика далась с трудом. Кожа на лице ощущалась стянутой, сухой, словно пергамент, который вот-вот треснет. Веки налились свинцом.
Нужно встать. Просто протянуть руку к тумбочке, нащупать стакан с водой, который всегда оставляю с вечера, и сделать глоток. Простая задача, отработанная годами.
Заставила себя открыть глаза.
Мир вокруг был серым. Мутным. Расплывчатым, словно кто-то залапал объектив камеры жирным пальцем.
Моргнула раз. Другой. Картинка не стала четче, но детали начали проступать из полумрака. И это были неправильные детали.
Надо мной не было белого потолка с аккуратным карнизом и датчиком дыма. Нависал грязно-серый камень. Грубый, необтесанный, уходящий куда-то вверх, в темноту, где колыхалась паутина толщиной с бечевку.
Повернула голову. Шея отозвалась громким, сухим хрустом, и острая игла боли пронзила позвоночник, отдаваясь в затылок. Я тихо зашипела сквозь зубы.