Чтение онлайн

Меня передернуло.

— Педикюр отсутствует, — пробормотала я, и этот нервный, неуместный комментарий немного привел в чувство. — Гигиеническое состояние объекта — критическое.

В комнате было тихо. Только свист ветра где-то в щелях кладки. Я сидела на краю жесткой кровати, в чужом теле, в чужом мире, и чувствовала, как холод камня проникает через тонкую подошву старческих ступней, поднимаясь выше, к костям.

Мне нужно было встать. Но я боялась, что если опущу ноги на этот пол, они просто рассыплются в прах.

Резкий, требовательный стук в дверь заставил вздрогнуть всем телом. Сердце, и без того работавшее на пределе, совершило болезненный кульбит.

Не успела я открыть рот, чтобы ответить — или хотя бы прохрипеть что-то, — как тяжелая дубовая дверь распахнулась. Без скрипа, но с тем глухим, тяжелым звуком, с каким открываются двери в тюремных камерах или склепах.

В комнату ворвался новый поток воздуха — еще более холодный, чем тот, что уже царил здесь, но теперь с примесью запаха дыма, жареного лука и чего-то кислого.

Вошла девушка. Слава богам, не та, что ночью! Молодая, крепкая, с красными обветренными руками и лицом, на котором застыло выражение привычного, тупого недовольства. На ней было простое платье из грубой коричневой шерсти, поверх — засаленный передник.

Никакого «Доброе утро». Никакого поклона.

Она прошагала к столу, грохая каблуками грубых ботинок по камню, и с размаху опустила на него деревянный поднос. Звук удара дерева о дерево эхом отскочил от стен.

— Завтрак, — буркнула она, не глядя на меня.

Я сидела на кровати, вцепившись побелевшими пальцами в край тяжёлой шкуры, и лихорадочно соображала. Кто я для нее? Хозяйка? Пленница? Сумасшедшая родственница, которую держат на чердаке? Если я начну говорить как современный менеджер — «Девушка, почему без стука?» — меня, скорее всего, сожгут на костре или начнут лечить кровопусканием.

«Молчи и наблюдай, — приказала я себе. — Ты актриса. Ты играешь роль капризной, старой аристократки. У тебя амнезия, мигрень и ПМС. Импровизируй».

— Воды, — голос прозвучал тише, чем хотелось, но в нем было столько натуральной муки пересохшего горла, что это сошло за повелительный тон.

Служанка обернулась. В ее глазах не было сочувствия. Там плескалась смесь страха и брезгливости. Так смотрят на бродячую собаку, которая может укусить, а может и сдохнуть прямо на коврике.

— Нету воды, — отрезала она. — Травяной взвар. Мерца велела. Для... — она замялась, скользнув взглядом по моему лицу, — для успокоения.

Она кивнула на кувшин на подносе.

Я медленно, стараясь не выдать дрожь в коленях, спустила ноги с кровати. Каменный пол обжег ступни ледяным холодом, словно я встала на сухой лед. Закусила губу, чтобы не вскрикнуть, и пошаркала к столу.

Каждый шаг давался с трудом. Тазобедренный сустав справа щелкал. Спина не разгибалась до конца, заставляя горбиться. Я чувствовала себя марионеткой, у которой перепутаны нитки.

Добравшись до стола, рухнула на тяжелый деревянный табурет. Взгляд упал на «завтрак».

В глиняной миске со сколотым краем лежала серая, комковатая масса. Овсянка? Ячмень? Она уже подернулась пленкой остывающего жира. Рядом лежал ломоть черного хлеба, настолько плотного на вид, что им можно было бы забивать гвозди.

Аппетита не было. Желудок сжался в тугой узел тошноты. Но жажда была невыносимой.

Схватила глиняную кружку. Руки тряслись, жидкость плеснула на стол. Взвар был теплым — единственное теплое пятно в этом ледяном аду.

Жадно сделала глоток.

Вкус был отвратительным. Горький, вяжущий, с привкусом аптечной ромашки и какой-то затхлой травы. Но жидкость смочила пересохшее небо, и я едва не застонала от облегчения.

Служанка все еще стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. Она явно хотела уйти, но что-то ее удерживало. Ожидание приказа? Или она следит за мной?

Мне нужно было проверить, не сошла ли я с ума. Мне нужно было подтверждение контекста. Где я, в конце концов?

Поставила кружку на стол, стараясь, чтобы это не выглядело так, будто у меня Паркинсон (хотя, возможно, у этого тела он и был). Подняла на девушку глаза. Тяжелые веки пришлось удерживать усилием воли.

— Господин... — сделала паузу, надеясь, что память тела подкинет имя. Или титул. О, вот, что-то всплыло. — Лорд у себя?

Девушка фыркнула.

— Так он на плацу, где ж ему быть. С рассвета гоняет гарнизон. Злой, как черт, после вчерашнего...

Она осеклась, словно сболтнула лишнее, и бросила на меня быстрый, испуганный взгляд.

«После вчерашнего». Отлично. Значит, вчера что-то случилось. И «Лорд» — это военный. Плац, гарнизон. Пазл складывался. Мой «муж» — солдафон.

— Пусть зайдет ко мне, — сказала я. Голос предательски дрогнул. — Когда закончит.

Девушка вытаращила глаза.

— Лорд Сторм? К вам? — в ее голосе было столько искреннего изумления, что мне стало не по себе. — Так он же велел не беспокоить... Сказал, пока вы... пока приступ не пройдет...

Приступ. Значит, я тут известная истеричка или больная. Это удобно. Любую странность можно списать на «приступ».

— Сегодня мне лучше, — солгала я, чувствуя, как внутри все холодеет от страха разоблачения. — Иди. И... — я посмотрела на грязный поднос. На крошки на столе. На грязные ногти служанки. Профессиональная деформация директора по качеству подняла голову и взвыла. — ...И в следующий раз принеси воды. Чистой. Кипяченой.

Служанка открыла рот, закрыла его, странно посмотрела на меня — как на говорящую табуретку — и, буркнув что-то вроде «как скажете», выскочила за дверь.

Я осталась одна. Тишина снова навалилась на уши.

Посмотрела на серую кашу. Поковыряла ее деревянной ложкой. Внутри обнаружился кусок нерастопленного сала.

— Углеводы, жиры, клетчатка, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы бессилия. — Санитарные нормы нарушены по всем пунктам.

Кусочек хлеба отломился с трудом. Он был плотным, кислым и пах перебродившими дрожжами.

Плевать. Этому старому, разваливающемуся автомобилю нужно топливо, иначе он просто не заведется.