Чтение онлайн

— Не слишком ли выспренно? — возразил Николай.

— Тогда неопроном.

— Давайте попроще. Отметим нашу Таборную слободку. Или, пожалуй, Ветрогорск: назовем вепроном.

Пэ в кубе уже не подтрунивал: «Зря в бригаде колдуешь»!..

Будучи в Москве, в Госкомитете по химии, Николай рассказал Груздеву об успехах исследовательской бригады. Вепрон? Долго обсуждали они возможности освоения его на комбинате. Велика ведь дистанция от пробирки до массового поточного производства.

Вернувшись, Николай передал Папуше пачку листков со схемами, таблицами, цифровыми выкладками и сказал:

— Видимо, придется нам взять ориентир и на вепрон…

— Новинки, значите — оборвал его Папуша. — А мы, целлюлозники-валежники, выходит, день вчерашний: Экс-короли, так сказать?.. Таборная слободка тебе не Осака, не Соми. А комбинат наш не акционерное общество «Курасики рейон». — Сунул палец в рот и давит, давит десну. Когда у директора обостряется невралгия, все и во всем виноваты. — Как бы твоя наука мне в копеечку не обошлась, не сорвала бы план по вискозе.

— Бывает… на первых порах… Удивляюсь тебе, Павел Павлович: оба мы химики, оба говорим по-русски, а будто нуждаемся в переводчике. Почему ты считаешь, что комбинат должен равняться по тебе: вискоза — и баста? Вискозное производство строилось в устойчивом профиле, надолго, когда едва брезжила заря полимеров. Химия полимеров — день сегодняшний и завтрашний. И очень дальний день. Вот с какой точки, с каких высот ты должен был бы глядеть на вепрон. А ты воюешь в рамках одного измерения, на своем квадратном метре.

— Что это ты сегодня раскуковался?.. Раньше директора не имели диплома и то руководили неплохо.

— Неплохо. Но, не имея образования, они сознавали это, стремились пополнить его. А ты?

В белом тумане морозного дня солнце выпуклое, будто желток глазуньи. От ворот комбината тянется узкая улица. Надобно расширить, выпрямить ее, раскинуть парк, снести начисто десятка четыре деревянных домов, да некуда людей расселить. Огороды с садочками заняли землю до самой железной дороги. План реконструкции Таборной слободки имеется. Скоро придет время, и его воплотят, говоря языком архитекторов, в натуре.

Не поймешь, день ли короче, то ли зимой больше дела, но часы летят быстрее обычного. Выключишь электрический свет к одиннадцати, а к четырем снова зажигай. Николай и не заметил, как уборщица подметала полы, как расставляла стулья, как сам он отодвигался от стола, освобождая ей место.

Вдруг спохватился, что давно не видел отца. Набрал телефонный номер. Никто не отозвался. Часом позже снова позвонил. Неожиданно в ответ:

— Николай? Я сразу узнала твой голос.

— Инна?!

— Приезжай к нам. Сейчас же.

— Сейчас не смогу.

— Зазнался, главный?

— А ты, я вижу, уверена, что у главного инженера времени хоть отбавляй?

Инна нагрянула в Ветрогорск неожиданно. У Игорька бронхаденит. Нужен уход. Взяла отпускай — к деду с бабой.

Ветрогорская квартира показалась ей слишком большой и неудобной. Вещей, что в комиссионке: хрустальных ваз штук сорок, часы в бронзе, часы в мраморе… Будто снова наступило детство. Мать несет в постель стакан горячего молока: «Понежься, доченька!» А второй стакан Игорьку: «Пей, чахоточный». Пухлощекий «чахоточный» за всю ночь и кашлянул-то всего один раз.

— Тяжело тебе, доченька. Может, останешься здесь? — уговаривает мать. — Все-таки не одна будешь, Игорек под присмотром… Знакомых у нас много, смотришь, быть может и…

— Перестань, мама!

Разбирая чемодан, слушала многословные сообщения Веры Павловны о Петь-Петухе, о школьных, институтских подругах. И, думая совсем о другом, терпеливо ждала… Вот оно, главное:

— У Колосовых все хорошо. Николай — персона…

— Персона? — Инна стала примерять платье, которое носила еще до войны. В нем она была в Таборной слободке. Мать радовалась тогда: «Наконец-то ты дала отставку своему колхознику». Если б ты понимала, мама, как был нужен, как всегда был мне нужен этот «колхозник»!

Итак, она увидит его. Каждое лето приезжала с Игорьком в Ветрогорск, но получалось, что именно в этот месяц он отдыхал с семьей в Комаровке.

Дверь ему открыла Инна. Похудела. Золотая пена волос взбита в замысловатый пучок. На лбу — золотые колечки.

— Косы? Ну какие же теперь косы? Не девочка, А что, без них некрасива?

— Да нет же. Совсем нет. Даже хорошо…

В кабинете отца усадила рядом с собой на диване.

Словно кадры на экране телевизора, всплывает прошлое: кресла театрального зала, он держит в своей руке ее руку, а она ноготком по его ладони цап-царап. В этой комнате он сказал ей однажды: «Будешь ты со мной или с другим, я всегда тебе друг».

— У тебя уже большой сын!

— Да, Толику девятый.

— А Игорьку двенадцатый… Трудно мне там одной с ним. Но зато твердо знаю, на что гожусь, к чему неспособна. А в Ветрогорске я не я, я — дочь профессора Зборовского.

В столовой о чем-то весело болтали Вера Павловна и Игорек. А в кабинете Сергея Сергеевича шел немой разговор. Даже Вера Павловна не смогла бы подслушать его.

Мы уже с тобой старенькие, Коля.

Не рисуйся, ты молода.

Посмотри, у меня морщинки.

Не вижу.

А второй подбородочек видишь?

Не вижу.

— Мне давно хотелось поговорить с тобой, Николай, — отвела глаза. — Женское любопытство, должно быть. Сделаем переоценку ценностей?

— Попробуй.

— Почему ты все-таки тогда… сбежал от меня? Почему?.. Имею я право знать об этом?

— Имеешь. Помнишь, ты мне сказала: «Мы с тобой будем жить отдельно. Она у тебя какая-то периферийная. Серая». Помнишь? «Серая». Так ты сказала о моей матери… Разве это услышать от тебя было не больно? Я вспомнил тогда голодную, грязную Комаровку, свое детство. Мама — ласковая и постоянно чуть грустная, а встречные мужики и бабы: «Здрасте, Дарь Платонна!», «Спасибо, Дашенька!» И в Таборной слободке, в больнице то же самое: о ком не заботилась она, за кого не тревожилась, о ком не хлопотала моя мама?.. «Серая…» Недавно она отпраздновала юбилей — сорок лет работы в белом халате. Могла бы отдохнуть, ан нет!

Инна включила настольную лампу, и тени, упавшие на пол, замутили цветные узоры ковра. Со стены кабинета смотрит портрет отца. Не того темноволосого, горячеглазого, который по сей день хранится у матери. Портрет человека в роговых очках, усталого, с остатками седых завитков вокруг гладкого, слишком большого лба… Слава отца, профессора Зборовского, шагнула далеко-далеко. А ты, мать, прошла у жизни совсем другую выучку. И если бы человеку давали ученые степени за все, что он вынес и перечувствовал, за его житейскую мудрость, за доброе для других, то наверняка бы тебе, комаровской фельдшерице, быть по меньшей мере доктором наук!

— Ценность человека, величие его дел определяется не тем, как высоко поднялся он по служебной лестнице, а по тому, чем хорошим запомнился людям. Поняла ли ты это наконец, Инна? Чтобы служить людям, не обязательно быть профессором… «Серая». Видишь, какой я злопамятный.

— «Серая»? Так я сказала? — Инна прошлась по ковру. Села возле письменного стола. Листает журнал. Оба ощущали неловкость. Может быть, даже враждебность? Задумалась.

Подняла веки — в глазах слюдяные пленки:

— Но представь себе, что я не сказала бы тех слов. Как бы ты поступил?