Чтение онлайн

— Зачем же передаете?

— Хочу, чтобы вы знали об этом. Вадим Федорович считает, что ваши эгдавские таблицы никому не нужны, что тема вашей докторской несерьезна. — И, наклонясь, зашептала: — Мы с вами, Ольга Фоминична, должны держаться друг за дружку. Тем более, что ко мне он относится хорошо. Если я попрошу, многое сделает.

— Вам повезло. Ну а я уж так уж… как-нибудь.

Едва закрылась дверь за Глебовой, из чертежной вышла Леночка:

— Не верьте ей, Ольга Фоминична! — гневно, чуть не плача, выкрикнула: — Дрянь она! Перед вами расшаркивается, а ему поет другое. При мне, не стесняясь, внушала: «Колосова тебя терпеть не может. Метит на твое место…» — Леночка покраснела, видимо осознав и свою причастность к наушничеству.

Калькировщица не открыла ничего нового. В одном Ольга абсолютно была убеждена: нужна она Смагину. Он частенько болел, и тогда вся тяжесть заботы о сложном хозяйстве фильтрационной падала на плечи его заместителя, инженера Колосовой. Знал: «неимпозантная» не подведет.

Когда Смагин с Глебовой предложили ей участвовать в подготовке книги о работах лаборатории, поставила вопрос ребром: почему без Зимнева? Оба промямлили: Зимнев-де сам не хочет, а если и согласится — напишет громоздко… Ольга отказалась. Сожгла последний мост. Теперь они в открытую — на разных берегах.

Смагин всегда представлялся ей раздвоенным. Один — знающий специалист, другой — медяк, разменная монета, вроде Глебовой. «Чудачка, да он такой и есть как есть, — давно уже высказал свое мнение о нем Николай. — Отчаянный артиллерист в годы войны, преуспевающий доктор наук — после, и на всех этапах самовлюбленный гусак. Тот, кто подыгрывает ему, может лепить из него что хочет: бога или дьявола, храбреца или хлюпика».

Обстановка в лаборатории становилась все хуже. Глебова забывает, что сама она вовсе не Смагин, всюду действует его именем. А он создал ей все условия: занята только кандидатской, никаких командировок, в ее распоряжение отданы механики, в то время как работы других сотрудников откладываются, интеграторскую приспособил ей под отдельный кабинет. Если она, Ольга, свою диссертацию «выездила», выносила в далеких командировках, то «родовые муки» Глебовой будут несомненно обезболены: и в подборе материала, и в его разработке, и в процессе написания. Даже тема ее — выхваченный фрагмент из чужой докторской. Колосовой же — своему непосредственному заму — Смагин на каждом шагу чинит препоны. Кто знает, если бы он был уверен в поддержке Гнедышева, может быть, сегодня же низверг бы Колосову и возвел на ее место Глебову?

Или взаправду, как журит Гнедышев: «Что-то ершистой ты стала, малышка, ипохондричкой». Несомненно одно: если бы расположение духа измерялось термометром, у нее он засек бы минусовые градусы.

Вдруг, как говорится, «в один прекрасный день», Гнедышев приказал после звонка выталкивать всех из института, всех до единого, под личную ответственность руководителей отделов.

Так рано домой? Поначалу некоторые почувствовали даже неловкость.

— Твой Гнедышев сам бы до этого не додумался. Ждал, наверно, пока сверху прикажут. Наконец-то и у меня по вечерам жена дома будет, — подтрунивал Николай. — Неужто отныне не я, а ты станешь подогревать ужин?

— Я? Не обольщайся. По очереди будем.

«Очередь» чаще нарушала Ольга. Пройдет месяц, второй, третий, и снова — в путь-дорогу. Сетовать не приходится: у каждого свои обязанности. И сам он подчас уезжал по делам комбината. Но все же на душе спокойнее, если дома с сынишкой и матерью оставался кто-либо из них.

Толику пошел тринадцатый. За лето вытянулся, похудел. Сергей Сергеевич говорит: нужен спорт, воздух, а родители парня взаперти держат. Но что поделать, если Толик за город ни в какую? Все мастерит и мастерит кораблики. Откуда такая страсть? Кухню замусорил щепками, винтиками, полы перемазал красками. На городском конкурсе юных техников его модель атомного ледокола «Ленин» признана лучшей и ныне красуется на выставке во Дворце пионеров.

Толик щеголяет дома в красном спортивном костюме и шумно изощряется в полемике с девятилетним пузаном Генкой из соседней квартиры о дальних межпланетных плаваниях: на орбиту в космос запустили еще один искусственный спутник Земли. «Плотные слои атмосферы… невесомость…»

— Эх ты, дурачок! — подтрунивает Толик. — Спутника от ракеты не отличишь.

— Тоже мне Циолковский! — как умеет защищается Генка.

— Сдам-ка я вас обоих в милицию, — укрощает их пыл Дарья Платоновна.

— Его лучше сдайте, — пальцем указывает Генка, — чтоб не задавался.

Спутник… Циолковский… Дарья Платоновна прячет улыбку. Разве девятилетним сейчас девять лет?

…Лето Ольга провела в Кустанае. Возвратилась — на улицах Ветрогорска мглисто. Дождь. Мелкий, зябкий. Садиться мокрой в трамвай — ни малейшей охоты. Но что делать — пришлось. В вагоне старушка уверяет соседа — рослого военного, что атомные взрывы меняют климат, что не следует покупать атлантическую сельдь.

Ольга вышла из трамвая на остановку раньше, а дальше к институту — пешком. У перекрестка столкнулась с Евгенией Владимировной. Пошли рядом. Ольга в болонье, Глебова — под зонтом. Ольга искоса поглядывает на нее, рослую, крупно шагающую. Лицо как у манекена на витрине: гладкое розовое, но неживое — муляжное. И чуть нагловатое.

Срезая путь, подошли к институту не с главных ворот, а с тыла. Вдоль ограды, втянув обнаженную голову в воротник пальто и облапив рукой шею Леночки, прогуливается Петь. Рассекая кистью воздух, что-то горячо ей доказывает. Леночка вся какая-то поникшая, усталая, послушно кивает в ответ.

Гардеробщик принял из рук Ольги шуршащую влажную болонью. Перевесил другие вещи подальше.

Иной день стоит недели, иной, сколько ни понукай себя, прахом проходит. С утра — никаких спешных дел, но снова вывел из строя Смагин.

— Ерундовая работенка, — сказал он о труде Зимнева по кольмонтажу чаши водохранилища, — на выброс в корзину.

— Почему? Ведь его вариант дал огромную экономию!

— Виноват, Олюшка. Забыл, что при вас о Зимневе…

Стычки Смагина с Зимневым участились. Зимнев вышел на пенсию, но продолжает работать без материального вознаграждения. Рано утром появляется он в лаборатории, задумчивый и угрюмый, как всегда. Скупой на слово, как всегда. «Суворов в гидротехнике, и как Суворов прост», — сказал о нем Гнедышев.

Однажды в споре Парамонов указал глазами на его согнутую спину:

— Давайте спросим арбитра: у нас ведь работает такой ученый, пренебрегать мнением которого грешно.

— Он у нас работает на птичьих правах, — усмехнулся Смагин.

— Вы, вероятно, хотели сказать… на коммунистических началах? — холодно отрезал Парамонов.

Время вроде бы подменило Смагина. Незаметно и зло. Зашершавилась сеткой морщин шея, на щеках появились «собачьи ямки». А все гарцует, как цирковой конь. Лупоглазо рыщет: «Женечка, где вы?.. Женечка…» Попался наконец-то на удочку Морской окунь!

В нем обнаружились зависть и подозрительность. Когда Зимнев подарил ему свою монографию, выдвинутую на Ленинскую премию, нехотя взял ее, раскрыл, пробежал предисловие и тут же захлопнул. А после сказал:

— Личное мое мнение, Олюшка, эту книгу нельзя считать достойной Ленинской премии.

— Почему?

— Она отражает всего лишь маленькую долю трудов, выполненных сотрудниками нашей лаборатории.

Но, прочитав ее иронический взгляд, затормозил:

— Лучше было бы никого не выдвигать.