Преподаватель христианский, –Он духом тверд, он сердцем чист;Не злой философ он германский,Не беззаконный коммунист!По собственному убежденьюСтоит он скромно выше всех!..Невыносим его смиреньюЛишь только ближнего успех.Около 1845
К ***
В толпе взыскательно холоднойСтоишь ты, как в чужом краю;Гляжу на твой порыв бесплодный,На праздную тоску твою.Владела эта боль и мноюВ мои тревожные года;И ныне, может, я пороюЕще не вовсе ей чужда.Зачем, среди душевной лени,Опасной тешиться игрой?К чему ребяческие пени,Желанье участи другой?Молчи, безумная! НапрасноНе вызывай своей мечты!Всё, что ты требуешь так страстно,Со вздохом бросила бы ты.Не верь сладкоречивой фее,Чти непонятный произвол!Кто тщетно ищет, не беднееТого, быть может, кто нашел.Октябрь 1845
Три души
Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана.
В наш век томительного знанья,Корыстных делШли три души на испытаньяВ земной предел.И им рекла господня воля:«В чужбине тойИная каждой будет доляИ суд иной.Огнь вдохновения святогоДаю я вам;Восторгам вашим будет словоИ власть мечтам.Младую грудь наполню каждой,В краю земномПонятьем правды, чистой жаждой,Живым лучом.И если дух падет ленивыйВ мирском бою, –Да не винит ваш ропот лживыйЛюбовь мою».И на заветное призваньеТогда сошлиТри женские души в изгнаньеНа путь земли.Одной из них судило провиденьеВпервые там увидеть дольный мир,Где, воцарясь, земное просвещеньеУстроило свой Валфазарский пир.Ей пал удел познать неволи светскойВсю лютую и пагубную власть,Ей с первых лет велели стих свой детскойК ногам толпы смиренной данью класть;Свои нести моления и пениВ житейский гул, на площадь людных зал,Потехою служить холодной лени,Быть жертвою бессмысленных похвал.И с пошлостью привычной, безотлучнойСроднилася и ужилась она,Заветный дар ей стал гремушкой звучной,Заглохли в ней святые семена.О днях благих, о прежней ясной думеОна теперь не помнит и во сне;И тратит жизнь в безумном светском шуме,Своей судьбой довольная вполне.Другую бросил бог далекоВ американские леса;Велел ей слушать одинокоПустынь святые голоса;Велел бороться ей с нуждою,Противодействовать судьбе,Всё отгадать самой собою,Всё заключить в самой себе.В груди, испытанной страданьем,Хранить восторга фимиам;Быть верной тщетным упованьямИ неисполненным мечтам.И с данным ей тяжелым благомОна пошла, как бог судил,Бесстрашной волью, твердым шагом,До истощенья юных сил.И с высоты, как ангел веры,Сияет в сумраке ночномЗвезда не нашей полусферыНад гробовым ее крестом.Третья – благостию богаЕй указан мирный путь,Светлых дум ей было многоВложено в младую грудь.Сны в ней гордые яснели,Пелись песни без числа,И любовь ей с колыбелиСтражей верною была.Все даны ей упоенья,Блага все даны сполна,Жизни внутренней движенья,Жизни внешней тишина.И в душе, созрелой ныне,Грустный слышится вопрос:В лучшей века половинеЧто ей в мире удалось?Что смогла восторга сила?Что сказал души язык?Что любовь ее свершила,И порыв чего достиг? –С прошлостью, погибшей даром,С грозной тайной впереди,С бесполезным сердца жаром,С волей праздною в груди,С грезой тщетной и упорной,Может, лучше было ейОбезуметь в жизни вздорнойИль угаснуть средь степей…Ноябрь 1845
Везде и всегда
Где ни бродил с душой унылой,Как ни текли года, –Всё думу слал к подруге милойВезде я и всегда.Везде влачил я, чужд забавам,Как цепь, свою мечту:И в Альбионе величавом,И в диком Тимбукту,В Москве, при колокольном звонеОтчизну вновь узрев,В иноплеменном Лиссабоне,Средь португальских дев,И там, где снится о гяуреРазбойнику в чалме,И там, где пляшет в СингапуреИндейская альмэ,И там, где города под лавойБезмолвствуют дома,И там, где царствует со славойТамеа-меа-ма,Когда я в вальсе мчался с дамой,Одетою в атлас,Когда пред грозным далай-ламойСтоял я, преклонясь,Когда летел я в авангардеНа рукопашный бой,Когда на мрачном Сен-ГотардеЯ слушал ветра вой,Когда я в ложе горе ТеклыДелил, как весь Берлин,Когда глядел на пламень Геклы,Задумчив и один,В странах далеких или близких,В тревоге тяжких дней,На берегах миссисипийских,На высях Пиреней,На бурном море, без компаса,В лесу, в ночной поре,В глухих степях на Чимборасо,В столице Помаре, –Где ни бродил с душой унылой,Как ни текли года, –Всё думу слал к подруге милойВезде я и всегда.<1846>
«Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы…»
Зовет нас жизнь: идем, мужаясь, все мы;Но в краткий час, где стихнет гром невзгод,И страсти спят, и споры сердца немы, –Дохнет душа среди мирских забот,И вдруг мелькнут далекие эдемы,И думы власть опять свое берет. –Остановясь горы на половине,Пришлец порой кругом бросает взгляд:За ним цветы и майский день в долине,А перед ним – гранит и зимний хлад.Как он, вперед гляжу я реже ныне,И более гляжу уже назад.Там много есть, чего не встретить снова;Прелестна там и радость и беда;Там много есть любимого, святого,Разбитого судьбою навсегда.Ужели всё душа забыть готова?Ужели всё проходит без следа?Ужель вы мне – безжизненные тени,Вы, взявшие с меня, в моей весне,Дань жарких слез и горестных борений,Погибшие! ужель вы чужды мнеИ помнитесь, среди сердечной лени,Лишь изредка и темно, как во сне?Ты, с коей я простилася, рыдая,Чей путь избрал безжалостно творец,Святой любви поборница младая, –Ты приняла терновый свой венецИ скрыла глушь убийственного краяИ подвиг твой, и грустный твой конец.И там, где ты несла свои страданья,Где гасла ты в несказанной тоске, –Уж, может, нет в сердцах воспоминанья,Нет имени на гробовой доске;Прошли года – и вижу без вниманьяТвое кольцо я на своей руке.А как с тобой рассталася тогда я,Сдавалось мне, что я других сильней,Что я могу любить, не забывая,И двадцать лет грустеть, как двадцать дней.И тень встает передо мной другаяПечальнее, быть может, и твоей!Безвестная, далекая могила!И над тобой промчалися лета!А в снах моих та ж пагубная сила,В моих борьбах та ж грустная тщета;И как тебя, дитя, она убила, –Убьет меня безумная мечта.В ночной тиши ты кончил жизнь печали;О смерти той не мне бы забывать!В ту ночь два-три страдальца окружалиОтжившего изгнанника кровать;Смолк вздох его, разгаданный едва ли;А там ждала и родина, и мать.Ты молод слег под тяжкой дланью рока!Восторг святой еще в тебе кипел;В грядущей мгле твой взор искал далекоБлагих путей и долговечных дел;Созрелых лет жестокого урока