Чтение онлайн

Киприан писал и думал, что да, Сергий придёт к нему и будет смотреть и молчать, и во сто раз лучше бы ему съездить к Сергию, посмотреть его обитель и убедиться в его святости... Но одолевали дела, одолевали потребности устроения, суета сует, без которой не стоит церковь!

Он погрузился в грамоту, стараясь вообразить себе пустынь Сергия. Лес... Тишина... Звери по ночам подходят к ограде... Как они там живут? И почему к речам этого пустынножителя прислушивается вся страна? И что он такое сказал, что годилось бы быть занесённым в скрижали истории?

Киприан не понимал в Сергии главного: что не словом, но примером своего жития и силой Духа воздействует Сергий на русичей. Человек книжной культуры, в прошлом году переписавший "Лествицу" Иоанна Синайского, Киприан вне писаного слова не мог представить себе подвижничество, ибо ведь от всех великих отцов церкви остались писанные глаголы! Если не сборники их поучений и слов, то хотя бы жития, запечатлевшие подвиги сих представителей за нас перед престолом Всевышнего Судьи!

Он дописал грамоту, позвонил в колокольчик, велел секретарю переписать её и отослать. Откинувшись в креслице, посидел, расслабившись и закрыв глаза. В Твери становилось хуже! Приходилось что-то предпринимать. А тут накатывали нижегородские дела, а тут совершилась пакость на Вятке, а тут надо ублаготворить приехавших за милостыней греческих митрополитов. А тут доносят о нестроениях в Подолии, где латиняне закрывают православные церкви... А тут в Великом Новгороде решили не давать судебных пошлин митрополиту, и надо направляться туда... Ну и где тут ему ехать в пустынь Сергия!

Глава 4

Зазнобы Киприана относительно Сергия были подогреты тем, что вызванный из Нижнего Новгорода изограф Феофан, в отличие от него, с Сергием сумел повстречаться и подружился.

Феофан Грек зашёл в Симонове, поскольку прознал, что там у изографов имелась, кончившаяся у них с Данилой Чёрным, синопийская земля.

Изографа попросили подождать в настоятельской келье, и тут он столкнулся со старцем, который сидел на лавке, отдыхая с пути.

Послушник, совершивший оплошку, кинулся, чтобы отвести Феофана в иной покой, но Сергий мановением руки заставил служителя попятиться и закрыть собой дверь. С минуту они смотрели друг на друга.

– Не ошибусь, предположив, что предо мной тот гречин, о котором бает вся Москва?
– с искрами в глазах сказал Сергий.

Феофан ответил, зарозовев:

– Я же на вряд ли ошибусь, признавши, что предо мной такожде известный всем и повсюду игумен Сергий из города Радонежа?

Оба рассмеялись. И уже когда служка вошёл с блюдом еды, предназначенной Сергию, два мужа вели беседу, и служка, даже не дождавшись знака Сергия, поспешил выставить второй прибор для греческого мастера.

Сергий сидел, улыбаясь. У Феофана тоже обычная угрюмость и морщь лица ушли, брови поднялись вверх, и он смеялся, закидывая голову.

Речь шла сначала о Великом Новгороде, о Машковых, о покойном Пимене и Дионисии, о частых переездах мастера из города в город, об учениках, о смешных событиях в жизни того и другого.

Так Сергий с Феофаном, позабыв на время о скорбях и трудностях, даже позабыв о своём возрасте, беседовали сначала о недавних событиях государств Руси, Литвы и Византии, потом перешли к искусству стенописи, и тут Сергий больше внимал, чем говорил, и потом уже перешли к судьбе того и другого.

– Что может быть вечным?
– вздохнул Феофан.
– Я зрел, пожары ваших городов... Да и без пожаров! Придёт час, когда сии московские храмы окажутся малы и ветхи и пойдут на слом, дабы воздвигнуть большее и величайшее их! И так везде и повсюду! Нам токмо мнится, что запечатлённое нами - в камне ли, бронзе или живописи - переживёт века! Многое ли осталось и там, у нас, от древних, от Омировых времён? Художества не удержать ничем, ежели исчезают знатцы и меняется вера! Бесермены разрушат всё зримое и даже то, что пощажено нами и сохранилось от древних столетий, они обратят в прах! И сколь ничтожны - мы, мнящие, что создаём вечное, и сколь порой ничтожен кажусь себе я, дерзающий спорить с Вечностью! Твоя судьба, Сергие, возвышеннее моей, ибо память потомков крепче красок и камени!

– Память - также ущербна и преходяща с течением лет!
– сказал Сергий.
– Всё проходит! И как знать, может, и в этом такожде мудрость Творца! Без смены и обновления нет и движения. Наш тварный мир умер бы, ежели бы оставался бессмертным. Порой это скорбно понимать, а порой - радостно. Новая юность вселяет надежды! Недаром старики так любят детей, а дети - так доверчивы к старости. Обновляется всё в этом мире! А память... Память первее всего сохранена в обрядах. Не храмы, но обряды - это, пожалуй, самое прочное из всего, созданного нами, людьми, за протекшие столетия! Не мыслишь ли ты, что уже уверенность в том, что тебя похоронят так же, как и тьмы тем умерших прежде, так же отпоют и оплачут, так же вырубят домовину и водрузят крест, уже примиряет человека со смертью?

А то, что мы не ведаем ничего о Том мире, Куда уходим в свой черёд, может, тоже хорошо! А ведали мы об этом нашем мире, когда рождались на свет? И надобно ли ведать грядущее? Ведь с подобным знанием наперёд своей судьбы станет невозможно жить! Мы враз потеряем свободу воли, дар, вручённый нам Господом! Жить и творить надобно так, словно впереди у тебя Вечность. А к смерти надобно быть готовым повсяк час!

– Река времён!
– сказал Феофан, отуманясь взглядом.

– Да, река времён! И когда мы уже всё знаем наперёд, надобно уходить из жизни!

– Уход труден!

– Уход труден всегда! Причём порой молодость легче расстаётся с этой жизнью, чем старость, хотя должно бы быть наоборот. Скажи, Феофан!
– Сергий поднял осерьёзненный взгляд на грека.
– Тебе не блазнит воротить на родину свою? Хотя бы перед смертью?

Феофан долго молчал, прикрыв глаза.

– Порой долит! Понт... Оливы... Запах лавра... Но подумаю так - и понимаю, что там меня теперь никто не ждёт, что я уже - тут, на Руси! А там стал бы тосковать об этих борах, метелях, о вашей золотой осени... Моя Родина ныне - здесь, на Руси, а не где-то там, где я ныне буду токмо захожим странником! Я и на погляд не желал бы явиться во град Константина, столь многое, по рассказам, исчезло и опростело в нём! Не хочу разрушать воспоминания своего! Наверно, Родина - там, где твой труд и где ты занадобился людям... Я понял, какой вы - народ, когда из Кафы приехал в Нижний Новгород и первая же баба, которую я попросил продать мне еды, накормила нас, напоила молоком и даже обиделась, когда я захотел предложить ей плату: дорожного, мол, человека грех не приветить! А сейчас - сейчас я не чувствую себя на Руси чужим... Да и писать так, как я пишу ныне, я бы там не смог! Нынче я даже думаю про себя иногда русской молвью!
– прибавил он, вздохнув.

– В этом я могу понять тебя, ибо в молодости перебрался из одного княжества в другое, из Ростова в Радонеж... Хоть мне и не приходило учить чужой язык. И потом, я был моложе тебя в ту пору, всего лишь отроком, ты же приехал к нам уже зрелым мужем... Не ведаю, как степняки привыкают к нашей жизни! Однако привыкают! Меняют веру, поступают в русскую службу, женятся... Да и целые народы: меряне, мордва, мурома, весь, чёрные клобуки, берендеи становятся русичами... А мой ученик Афанасий уехал жить к вам, в Царьград... Я всегда стремился понять, как это происходит? А тысячи уведённых в полон, да и оставших там? Колико у татаринов русских жён! И ведь, в конце концов, не возникает некоего безымянного народа! На Руси от смешанных браков родятся русичи, в татарах - татары. Иногда это - к хорошу, иногда к худу! У нас с вами, греками, хоть вера одна! А ежели надобно переменить веру? Как тот же Витовт? Что происходит с таким?