Чтение онлайн

–  Пощади!

Варфоломей стоял. В голове звенело. От крови промокла и свита, и рубаха. Кровь сочилась у него по спине и груди. Он поднял топор. Сжал топорище и, не отводя взгляда от побелевших глаз Ляпуна, сделал к нему шаг, другой и третий. В углу, наискосок от них, стояла изрубленная колода для мяса. И Варфоломей, продолжая смотреть в лицо Ляпуну, вонзил топор в колоду, погрузив лезвие в дерево почти до рукояти.

В ушах стоял и ширился звон. Ноги онемели, и чуялось - стоит наклониться, и тьма охватит его и увлечёт в небытиё.

–  Помни, Ляпун, - сказал он, - утром тебе надо быть у священника и покаяться в своих грехах!

Ёрш распластавшись по стене, моргая, с удивлением и страхом смотрел то на Варфоломея, то на угрязший в колоде топор. "Почто не убил?" - казалось, говорил его взгляд.

–  Помни, Ляпун! - сказал Варфоломей, нахлобучивая шапку на голову. Рывком открыв дверь, Варфоломей вывалился в темень ночи, на холод и мороз, сошёл по ступеням и, не обращая уже внимания на беснующегося пса, зашагал прочь.

Ноги повели его к дому, но на середине пути он остоялся, чувствуя озноб и колотьё в теле, и повернул назад. Показываться матери в этом виде было нельзя. Петляя по тропинкам, поскальзываясь и почти падая, Варфоломей добрался до избушки костоправки Секлетеи и уже тут, почти теряя сознание, плёл что-то, пока старуха, ворча, стаскивала с него окровавленный зипун с рубахой, осматривала и обмывала рану на голове, жуя морщинистым ртом и покачивая головой.

–  Эдак-то и не падают, парень! Туточка без топора не обошлось... Ну, молци!

Лёжа ничком, уже в полусознании, он чувствовал, как Секлетея возится над его раной... Домой он прибыл уже перевязанный, в чужой рубахе, в кое-как обмытом от крови зипуне.

Стараясь не показываться на глаза матери, пробрался в темноте в угол, на своё место, и, прошептав: "Господи! Благодарю Тя за спасение! Яко благ еси и Человеколюбец, и весь вся тайная души человеческой..." - провалился...

Скрыть свою рану ему не удалось, хотя о том, что совершилось, он никому не проговорился.

–  Упал затылком о топор! - Вот и всё, что из него выудила мать.

Вызвали лекаря с наместничьего двора, он рану промыл и зашил.

А потом он лежал горячий и безвольный, и кружилось, и плыло перед глазами, и плакала мать, и Нюша прибегала и сидела рядом, вздрагивая от слёз и трогая его воспалённое лицо, и ему было хорошо от её касаний и от страха за него.

На все вопросы о том, что с ним произошло, Варфоломей или повторял первую пришедшую в голову ложь, либо отмалчивался. Кажется, только Стефан и догадался, в чём - дело. На третий или четвёртый день кто-то из холопов принёс весть, что исчез колдун, Ляпун Ёрш.

Заколотил дом и пропал. Варфоломей со Стефаном разговаривали. Первый - лёжа, второй - сидя на краю постели брата.

Варфоломей умолк и насторожил уши. Подняв глаза, он увидел взгляд Стефана и отвёл глаза.

–  Это ты его... довёл? - спросил Стефан, осмотривая перевязанную голову брата. Варфоломей смолчал. Стефан задумался, ссутулив плечи.

– С такими по-христиански нельзя. Тут нужна власть, закон. Иного не понимают. Тёмные – они!

–  А как же первые, христиане, обращали язычников? - спросил Варфоломей.

–  Там иное! Как же можно сравнивать: неведение Истины или нежелание Её знать! Ежели кто обещался дьяволу, того уже светом Истины не просветишь... А ты, никак, Ляпуна обращать в христианство надумал?

–  Я упал...
– сказал Варфоломей.

–  Ну, дак не падай больше! - сказал Стефан, обрывая разговор.
–  Мать исстрадалась!

Впрочем, пролежал Варфоломей недолго. А Ляпун пропал из Радонежа, и до времени о нём не было слышно.

Глава 7

Мать как-то обмолвилась, сидя за шитьём.

–  Скорей бы Стефана оженить, да и вас с Петром тоже! Мы с отцом - старые уже, уйдём в монастырь. Дом без хозяйки - сирота!

–  Я, мамушка, о женитьбе не думаю! - сказал Варфоломей. - Хочу послужить Господу!

Мария посмотрела на него и перекусила нитку.

–  Гляди, сын! В монастыри уходят больше в старости, к покою, опосле мирских трудов...
– Подумала, помолчала и добавила.
–  Ну, как знаешь, не неволю.

О женитьбе Варфоломей не думал. Он рос, вытягивался, становился шире в плечах, огрубело лицо, явилась юношеская, проходящая к мужеству, неуклюжесть. Но всё уходило в силу рук и в пытливость ума.

И Нюше он отвечал чистосердечно, когда она, подсаживаясь к нему, смотрела, как Варфоломей ладил по просьбе девушки берестяную коробочку для иголок и ниток, и заглядывала, и касалась его плечом, и пальчиками трогала руки юноши, удивляясь, как он такими большими пальцами выплетает и узорит такую крохотулю? И, поглаживая его, спросила:

–  Правда ли, что ты пойдёшь в ченцы?

Варфоломей, действуя кочедыгом, кивнул головой:

–  Да!

Нюша нахмурила бровки, замерла и стала ластиться:

–  Расскажи чего-нибудь! - попросила она. И он, не отрывая глаз от дела, начал рассказывать: про египетских старцев, Герасима и льва, девушку, прожившую неузнанной в мужском монашеском платье, про Алексея Божьего человека... А она сидела, поглядывая искоса на него, примолкшая, и клонила голову, изредка вздыхая, а то начинала водить пальчиком по запястью Варфоломея, щипать, дурачась, пух бороды, а потом захохотала, недослушав, вскочила, побежала и, повернувшись от двери, позвала:

–  Бежим играть в горелки!

С Нюшей ему - хорошо и спокойно. Теплеет внутри и хочется так и сидеть рядом, что-то делая, и чтобы она дурачилась, и выспрашивала, и дышала в ухо, водя соломинкой по шее, и - ничего больше! Его решению идти в монахи Нюша не могла помешать. Так думал он. Да так, до поры, и было. Плотское пока не волновало, не мучило Варфоломея. Может, ещё и потому, что он с детства установил для себя строгую, полумонашескую жизнь: мало спал, умеренно ел и непрестанно трудился. Всё, чем будущий Сергий впоследствии изумлял свою братию, все его умения были приобретены им в эти годы.