Чтение онлайн

За столом он старался не смотреть на Нюшу. То выражение лица, которое появляется почти у каждой женщины в пору беременности и делает её похожей на корову, козу или свинью (в зависимости от склада лица и тела), пугало Варфоломея всё больше. Эта поглощённость в животном естестве - тусклый взор, припухшие, жующие губы - должна была разрешиться для неё ужасом. Так казалось ему.

Нюша вроде бы не страшилась родов. Подолгу секретничала и хихикала с Катей, а на мужа смотрела теперь с ещё большим обожанием. Проходили недели, и уже очень заметный холмик живота, худоба щёк и тени у глаз начали говорить о том, что срок - близок.

Шла весна. Подтаивали сугробы. Рушились пути. Кони ржали, катались по снегу. Орали птицы. Облака плыли по небу. В доме ладили сохи и бороны, чинили упряжь.

Справили Пасху. Уже земля вылезала из-под снежных покровов, и на пригорках пробивалась трава, когда московский гонец примчал в Радонеж известие о смерти князя Ивана.

Начались толки и пересуды. Калита был для всех залогом прочности бытия. Ни заметных войн, ни татарских набегов при нём не было. Даже и жадные послы миновали вотчину князя Ивана при его жизни. И что-то будет теперь?

Давно так не толковали о господарских делах в Радонеже. Онисим врывался в дом, тормошил Кирилла и кричал:

–  Ноне суздальский князь, Костянтин Василич может велико княженье под себя забрать! Смотри-ко! Семён-от Иваныч - молод, тово! И Костянтин Михалыч тверской туда ж поскачет, верно, говорю! Понимай! Как бы на прежно не поворотило!

Кирилл отмахивал рукой:

–  Тебе, Онисим, износу нету! А я уж в домовину гляжу. Сыны, вон... Теперича нам за московита надо стоять. Жизни наново не переделашь, так-то...

Онисим недолго сидел, поддакивая речи Кирилла, и срывался, бежал узнавать, выехал ли князь Симеон в Орду и о чём толкуют на наместничьем дворе?

Варфоломей смотрел ему вслед, дивясь и любуясь.

–  Волнуется! - сказал отец по уходе Онисима.
– Старо-прежне житьё забыть не может! Пахать надо, вота что! И молить Господа, не стало б нахождения ратного!

–  Он ведь, отец, - не моложе тебя? - спросил Варфоломей.

–  Годами-то я - старее! Мне, поди уж, постриги творили, когда он ещё в колыбели лежал... Да и жил незаботно, сердца не долил никоторой печалью. Век был таков: накричит, нашумит, а всё не взаболь ему, всё, словно шуткует!

–  У деинки Онисима жена умерла, отец! - сказал Варфоломей.

–  Да вот, поди ж ты...
– отец вздохнул, и дрожащей рукой нашаривал и раскрывал "Изборник" с узорными, писанными красной киноварью и золотом заглавными буквицами, а Варфоломей отправился в житницу, где хранилась семенная рожь. Для него за протёкшие годы Радонеж стал родиной, и потому о своей судьбе и судьбе их дома мыслилось ему неотрывно от судьбы московского князя. Что бы ни случилось теперь, получит Симеон Иваныч великое княжение или нет, отсюда они никуда не уедут уже и разделят судьбу московского княжества!

А небо, промытое синью, - огромно, а воздух – свеж, и даже тому, что когда-то к каждому приходит ослаба сил, старость и смерть, - трудно поверить в пору весны, когда тебе девятнадцать лет!

Зелёной фатой оделись берёзы. Вновь рало вспарывало землю прошлогодней пожоги. Только руки нынче крепко держали рукояти сохи, и рало послушно и ровно вело борозду, не выпрыгивая, как прежде, из земли. И, любуясь собой, проверяя силу рук, Варфоломей слегка нажимал на рукояти, чувствуя, по натуге коня, взрыхляемую глубину, и снова отпускал, выравнивая, и рало приподнималось, всё так же ровно, без огрехов и сбоев, разламывая лоно земли.

Что бы ни решил в Орде хан, о чём бы ни сговаривались князья, что сидят за стенами больших городов, в узорчатых теремах, или, как сейчас, едут в далёкие-дали по рекам и посуху, - есть труд "в поте лица твоего", и радостно исполнять его так, чтобы горячие струи бежали по спине, и рубаха была, как выжми, и чтобы сила играла в руках, и легко дышала грудь, и улыбка освещала лицо, открытое ветру и солнцу! И чтобы впереди был подвиг. Духовный труд! И каждая новая борозда приближала его к этому подвигу. Ступай, сгибай шею конь! Тяни сильнее! И ты тоже - мокр, мой товарищ! И твои мышцы, как и мои, мощно ходят под кожей. Ты - добрый конь! И твои хозяева хорошо додержали тебя до весны, не дали исхудать, опаршиветь, потерять силы к страде! Тяни, конь! Наклоняй морду, упирай сильнее в землю копыта! Вот и новая борозда! Уже половина поля рыхло чернеет за нами и полна скворцов и грачей. Погодите, птицы! Завтра начнём вас гонять, надобно сеять хлеб! Тяни, конь! Ты созидаешь основу земного бытия! Ты и твой пахарь исполняете завет, данный Господом: в поте лица добывать хлеб свой насущный, им же стоят княжения, царства и языки. Тяни, конь! В начале начал всегда является труд, созидание. Труд земной и подвиг духовный - двуединая основа бытия. И этот пахарь скоро станет твоим молитвенником, Русская земля!

Начались те дни напряжения сил, схожие с ратной страдой, когда мужики приходят с поля в грязи, поту и пыли и, едва ополоснув лицо и руки, садятся жрать, и только отвалясь от глиняной латки со щами и, рыгнув, бросают:

–  Тот клин... у горелого займища... весь нонче довершил!

И жена спешит с кашей, и дочь, чуть не в драку с сынишкой, торопясь, наливает молока бате, и оба взирают, как ест, двигая желваками, отец. Клин у горелого займища довершён! А ещё тётка Мотря баяла, что до субботы тамо ему не управиться! Чево! Я говорил! Нет, я говорила! Нет, я!

–  Не балуйте, тамо! - И тяжёлая рука нашаривает льняные головёнки, которые торопятся прижаться к руке отца и с ней и через неё прикоснуться, притронуться к вековечному подвигу россиянина, взрастившему хлеб и обилие на своей земле.

Варфоломей ухитрялся вечером, когда все валились от усталости с ног, ещё натаскать воды, чтобы Нюше с Катей было легче с утра со стряпнёй, после чего, прочитав вечернее правило, провалился в сон.

Нюше подошло родить, когда уже отсеялись, и подступало время покоса.

В доме не было никого, и если бы не Варфоломей, заглянувший со всегдашним: не надо ли чего? - неизвестно что бы и стряслось.

Увидев лицо Нюши, покрасневшее, в крупном поту, заслышав её стоны, Варфоломей растерялся. Хотел бежать за повитухой, но крик Нюши:

–  Олфёра-а-а! Не оставляй меня, не оставля-а-а-ай! А-ой! Ой! А-а-ой!
–  заставил его остановиться. В голове напоминалось: что надобно?! Воды горячей, много! - сообразил он - и скорей! В загнетке ещё нашлись горячие угли. Он раздул огонь, затопил печь, вдвинул в огонь большой глиняный горшок с водой. Потом, сцепив зубы и стараясь ни на что не смотреть, развязал и распустил на Нюше пояс и завязки сарафана и исподницы, не понимая, как он станет принимать роды у неё.

"Васильиху надо! - думал он. - И в доме - никого, ни отца, ни матери и ни единой бабы, все - на огородах да в поле!" Двадцать раз намеревался он побежать за помощью, но Нюша, вцепившись в него, оскаливая зубы и мотая головой, не отпускала Варфоломея от себя...

В самый, как показалось ему, последний миг в горницу ворвалась Катерина, за ней попадья Никодимиха, и Варфоломей был выставлен за порог, где его и нашла мать в страхе и трепете.

Варфоломей так и не понял, когда же домой явился Стефан и когда, в какой момент, его снова позвали в горницы, где и показали уже умытого и запеленутого малыша.