Чтение онлайн

– Ты не станешь ждать нашей смерти, Олфоромей! - возразила мать молчанию сына. - А жить нам осталось недолго. Дотерпи! Проводи нас с отцом до могилы! Опусти в домовину и погреби. Тогда и ступай, с Богом! А я и из могилы благословлю тебя на твоём пути! Припаду к стопам Господа нашего, да наградит тебя за терпение твоё!

"Мамо! Ты разрываешь, мне сердце! Я должен уйти! Ты это знаешь. Или я – беспощаден к тебе? Или это юность моя так не может и не хочет больше ждать? Или я – жесток пред тобой мать моя, рождшая и воспитавшая мя, и вскормившая млеком своим? Или я, как и прочие дети, будучи в неоплатном долгу у родителей своих, ленюсь и небрегу отплатить хотя малым чем долг свой при жизни родительской? Господи, подай мне знак, дай совет, как поступить в этот час!"

– Я не понуждаю тебя, Олфоромеюшко. Токмо прошу! Не можешь - ступай с Богом. Простись токмо с отцом по-хорошему. Мы ить и одни проживём, с Господней помогой! Прости меня старую!

Она потупилась, и Варфоломей видел, как вздрагивали плечи матери, как кривились губы, сдерживая рыдание, как слеза осеребрила её ресницы...

"Ты не ведаешь, мамо, какой жертвы просишь у меня! Я уступаю тебе, но и боюсь за себя в этот миг. Выдержу ли без ропота этот последний искус? Господи, Владыка Добра! Помоги мне днесь на путях моих!"

– Хорошо, мамо. Я остаюсь, - сказал он.

Ему пришлось поддержать мать, чтобы Мария не рухнула ему в ноги.

Глава 15

Ближайшие два года отец был прикован к постели, братья больше угождали своим жёнам, и на Варфоломея пали те заботы, которые ранее исполняли Яков, Стефан, Даньша или боярин Кирилл. Ему пришлось поездить и походить с обозами, научиться торговать; много раз бывал в Переяславле, этой второй церковной столице московского княжества, где он даже завёл знакомства в монастырских кругах; побывал он и в Хотькове и Дмитрове, в Юрьеве-Польском и Суздале, спускался по Волге от Кснятина до Углеча-поля. Однажды ему довелось увидеть Москву, куда Варфоломей попал в числе радонежан, вызванных на городовое дело. Москва, хоть и обстроенная Калитой и расположенная на горе, над рекой, всё же уступала Ростову, Владимиру и даже Переяславлю.

Город, однако, был многолюден, а народ напорист и деловит: москвичи гордились своей столичностью. Варфоломей нашёл время побывать в монастырях, Даниловом и Богоявления, обегал Кремник, благо они тут и работали, починяли приречную городьбу, и даже увидел князя Семёна. Он шёл в сопровождении бояр и свиты и слушал, кивая головой, то, что говорил ему забегавший сбоку, привзмахивая руками, седой боярин, сам же окидывал взглядом строительство, и даже, остановившись недалеко от Варфоломея, указал рукой одному из бояр на что-то вызвавшее его внимание. Передавали, что князь Семён только что вернулся из Орды, где представлялся хану Джанибеку.

Мелькнул и исчез перед ним кусочек той жизни, со своими трудами, успехами, бедами и скорбями. От этих княжеских трудов зависели жизни и судьбы тысяч бояр, торговых гостей, ремесленников и крестьян. Что было бы сейчас со всеми ими, не прими Джанибек милостиво князя Семёна? Уже скакали бы гонцы по дорогам, и в воздухе пахло войной!

Митрополита Феогноста Варфоломей в этот наезд не видел. Говорили, что духовный владыка Руси всё ещё не вернулся из Орды.

Пригородные московские монастыри, как и большие монастыри Переяславля - Горицкий и Никитский, вызывали в нём убеждение: туда он не пойдёт. Варфоломей даже затруднился бы сказать, почему. Верно, из-за той "столичности", которая тут лезла в глаза: соперничества и местничества, борьбы за звания и чины, страстей, связанных с близостью к престолу, которые он и, не зная, знал, - чувствовал этот дух суетности, враждебный Духовному труду. Возвращаясь из торговых путей, Варфоломей всё больше убеждался в том, что его замысел: уйти в лес и основать свой, скитский монастырь, есть единственно правильный и единственно достойный путь для того, кто хочет, не суетясь и не надмеваясь, посвятить себя Богу.

Время шло. Кирилл всё больше слабел и уже начал поговаривать о монастыре. Он бы и давно уже посхимился, да не желал оставлять Марию одну, а та тоже, давно подумывая о монастыре, не могла оставить одиноким супруга. Им обоим не хватало толчка, может, беды, чтобы решиться покинуть мир.

У Кати с Петром появился ребёнок, девочка, а вскоре обе невестки опять понесли.

Варфоломей, который нынче нечасто встречался с Нюшей, не сразу почувствовал приближение беды. Нюша была уже на сносях, когда Варфоломей, встретив её у младшего брата, вдруг испугался. Да, лицо у Нюши было слегка нездоровым, подпухло, под глазами появились мешки, но не это перепугало Варфоломея. Она болтала, даже смеялась, пробовала подшучивать над ним, а глаза у неё в это время отсутствовали. В них была пустота. Он решил, что это – наваждение, пробовал стряхнуть с себя страх и не мог. Что-то должно было произойти, возможно, то, чего он ждал тогда, два года назад, и ошибся во времени? Вечером этого дня он молился о здравии рабы Божьей Анны, но и молитва не доходила до сердца на этот раз, не могла перебить ожидания беды.

Много лет спустя Варфоломей, к тому времени уже старец Сергий, так развил в себе эту способность видеть грядущую судьбу человека, что уже ни разу не обманывался в своих предчувствиях. Смерть или несчастье, увечье ли, плен, болезнь виделись ему заранее, написанными на лице человека, и даже сроки несчастий он мог увидеть. О своих предчувствиях Варфоломей не говорил никому. Только внутри себя во все эти месяцы сжимался, собирался в комок, ожидая удара.

Нюша ничего не подозревала: была весела, ровна, готовила свивальники и сорочки будущему младеню. Она уже и ходила тяжело, переваливаясь.

Осенние ветры сушили и вымораживали землю. Лист ольхи на утренниках хрустел под ногами.

Роды прошли благополучно, - так повестила ему Никодимиха. Надежда на то, что он и ныне сумел ошибиться, билась в нём, когда он взбегал по ступеням терема Стефана. Но с первого же взгляда на брата, на его лицо, на Катерину, что сидела, сутулясь у постели роженицы, Варфоломей понял, что дело – плохо. Нюша лежала в жару и никого не узнавала. У неё после разрешения от бремени началась родильная горячка.

Прибежала мать, вызывали ворожею и Секлетею, знахарку. Больную обмывали, поили травами, заговаривали, но ничто не помогало.

Гадали, что делать с младенцем. То ли искать кормилицу, то ли выпаивать ребёнка козьим молоком из коровьей титьки? Спор разрешила Катерина, недавно родившая, которая унесла ребёнка к себе:

–  Выдумают, тоже, кормилицу! Кака ещё и придёт, пойди их разбери!
– сказала она, - у меня молока хоть залейся! Надо - и троих выкормлю!

Потянулись дни, когда Нюша была между жизнью и смертью. Жар спал, и она пришла в сознание, но таяла.

Женщины, сменяясь, не отходили от больной. Варфоломей, забросив все дела, тоже сидел у постели Нюши в очередь с братом. Ему было тяжелее, чем Стефану. Он знал, что это - конец.

Нюша то плакала, то жаловалась, просила помочь, капризничала. Несколько раз просила принести ребёнка, даже брала на руки. Спрашивала у Стефана:

–  Как назовём?

Посчитав сроки, Стефан назвал несколько святых. Остановились на Иоанне.

–  Ванятка! - прошептала Нюша и попробовала улыбнуться.

Варфоломея она, когда он приходил, брала за руку и подолгу не отпускала. А когда он сменялся, упрекала:

–  Покидаешь, да?

–  Стефан придёт! - сказал Варфоломей.

–  Степан...
– Нюша прикрывала глаза.

День ото дня ей становилось всё хуже. Похоже, было, что и крестить ребёнка придётся уже без матери...

Варфоломей пытался разговорить, успокоить Нюшу, обещал скорое выздоровление. Она слушала, и непонятно было - верит или нет?

...В этот день Варфоломей припозднился с делами и, когда подходил к дому Стефана, ускорил шаги. Стефан стоял на крыльце и ждал брата.

–  Тебя зовёт! - сказал он.