Чтение онлайн

И когда Алексий поднялся, смущённый, Сергий опустился перед ним на колени, коснувшись скуфьей пола. И поднялся с колен, улыбаясь. И стало просто. И всё было сказано, на что не хватало слов.

– Князь жаждет утешения?
– спросил Сергий.

– Он хочет чуда!
– сказал Алексий.

– Чудо исходит от Господа, Его велением, но не по желаниям людей!

– Ведаю. Пото и позвал тебя.

– Опять реку, владыко, не достоин! Я могу, помолить Вышнего, как и всякий другой инок на месте моём.

– Только этого и хотят от тебя, Сергий!
– Помедлив, Алексий добавил.
– Изреки ему что-нибудь, ты возможешь... Дай князю покой! Скажи, - перевёл речь на другое Алексий, - не мыслишь ли ты, что киновийная жизнь - не крепка без общежительного устава Студитского, заброшенного нынче на Руси?

– Мыслю, владыко!
– сказал Сергий.
– Но не возмог един убедить братию в том.

– Коея помочь надобна обители от меня?

– Всё у нас есть, владыко, а лишнее ненадобно иноку!

– Я ждал этого ответа, Сергий, и всё-таки... Может, книги, свечи, утварь церковная?

– Егда не хватает свечей, горит лучина. А книги, потребные к исправлению церковному, у нас есть. Есть Евангелие, Апостол, Псалтырь, служебный устав, Октоих, труды Василия Великого... И не в книгах, а в подвигах во имя Господне– иноческое бытиё!

– И этих слов я ждал от тебя, Сергий! Но не отринь хотя бы благословение наше!

– Владыко, разве можно отринуть благословляющего тебя, не согрешив пред Господом?

Шаги Стефана уже послышались со стороны сеней. Алексий выпрямил стан, собираясь к делу. Подумал: вот так бы сидеть иногда рядом с ним или стоять на молитве, даже и, не говоря ни о чём, знать, что он - рядом с тобой!

Стефан вошёл, повестив:

– Князь великий сожидает к себе!

Оба встали, осенили себя крестным знамением и направились вослед Стефану в княжеский покой.

Глава 8

В государевой спальне горели свечи. Палевый полог кровати был задёрнут. Мария вошла, когда уже гости расселись. Подошла под благословение сначала к Стефану, потом к Алексию, наконец, помедлив, к молодому иноку в грубом дорожном подряснике, всмотрелась ему в глаза, сморгнув, вздрогнула и произнесла:

– Благослови, отче!

– Благословляю тебя, жёно, и благословляю плод чрева твоего!
– сказал Сергий.

Мария опустилась на колени и поцеловала руку Сергия. Встала, глянув на изготовленный стол с рыбными закусками (к которым так и не притронулся никто), глянула на мужа и вышла, притворив дверь.

Князь Семён рассматривал Сергия. Почему у него такое белое лицо? С дороги, с постоянного голода? Впрочем, инок не выглядел заморышем: широкий в плечах, он, не горбясь, держал свой стан и выглядел свежим после долгого пешего путешествия.

– Почто гость не на кони прибыл?
– спросил он, только чтобы начать разговор.

– От пострижения моего положил я завет ходить ногами, яко же и Учитель наш, Иисус Христос!
– ответил инок с улыбкой.

А лицо и вправду белое у него. Светлое! "Светоносное" - скажет вечером, проводив гостя, Мария. Семён не увидел света, ему показалось, что в лице инока была белизна.

Вот они сидят перед ним: седой, сухо-подбористый, Алексий, его совесть, и зов, и совет, и укор. Стефан, которому поверяет он свои тайны и который умеет слушать и изречь, и утешить порой. И третий, юный, неведомый, перед которым Маша только что, неведомо почему, опустилась на колени... Вот они сидят и ждут, а он чего ждёт: утешения? ободрения? веры?

– Всё ли сказано этому иноку?
– гневался про себя князь, не понимая уже, зачем звал, зачем послушался Алексия. Ещё один монах, ещё одна исповедь.
– Я позвал тебя...
– начал он, сдвигая складки лба.

– Прости, князь!
– перебил его молодой инок.
– Мне уже всё ведомо от брата моего Стефана!

– И что скажешь ты, что изречёшь?
– спросил Семён, желая услышать слова утешения, ободрения и призывы к твёрдости духа...

И Алексий поглядывал на Сергия ожидающим взглядом, верно, тоже хотел тех утешительных слов.

– Кару Господню надобно принимать без ропота!
– сказал молодой монах.

– Кару?
– переспросил Семён.

Ради гостей он приодет и причёсан, в зелёном травчатом шёлковом сарафане, в тимовых сапогах, шитых жемчугом, но в его душе - сумятица чувств и он не сразу понимает молодого инока.

– Для чего ты позвал меня, князь?
– спросил инок.
– Любой чернец скажет тебе то, что скажу тебе я. Надо трудиться, прилагая все силы свои, до последнего воздыхания, не лукавя и не ленясь. И тогда воздастся тебе то, что должен ты получить по изволению Свыше! Так пахарь взрывает землю, и сеет зерно, и знает сроки свои, и верит, что взоранная пашня не зарастёт лебедой, что семя взойдёт и что хлеб не сгниёт на корню. И зная, веря, уповая, всё-таки отдаёт пашне все свои силы, так что и не спит и почти не ест порой. И это каждый год, и всю жизнь, невзирая на тощие лета, на дожди и мразы, губящие обилие, с единым упованием - Господу Богу своему. И пахарь вознаграждён всегда, ибо жив - народ и хлеб не иссякает у трудящегося в поте лица своего. И это - чудо, ибо помысли, князь! Единое лето токмо не была бы засеяна земля, и единым летом окончил бы гладом дни свои русский народ! Но прошли века, и лихолетья, и беды - и ещё не настало лета без засеянных нив и без урожая хлебов! Тут недород, там война - привезут из соседней земли, из соседней волости. Кольми паче мы все, кормящиеся со стола пахаря, должны работати ближнему? И ты, князь, не прежде ли всех?

– А ежели - прилагаю труды, и пасу, и храню, но за грех прошлый, минувший грех казнит мя Господь?

– Ты созвал меня, князь, сюда повестить мне что или вопросить? Повторю речённое: кару надо принимать без ропота.

– Но свобода воли? Добрые дела? Значит, всё - тщетно и всё предопределено Свыше?

– Предопределённое - предопределено, прежде всех век! Об этом тебе вернее и глубже речёт мой брат Стефан. А кара даётся за грехи, совершённые в мире сём, а не прежде всех век, не до создания мира! И то скажу: человек - не один в мире, он отвечает за свой род, и за народ, и за язык свой - за всех, ибо все – вместе и вкупе. И это тебе ведомо, князь! Бояре вдуме твоей гордятся делами предков, по местническому счёту емлют почёт и должности, по грехам предков теряют места и почёт. Так и Господь наказует за грехи обчие! Может и народ казнить за нечестье царей своих, может и царя казнить за грехи народа. Помысли о сём: ты, что бы предпочёл, князь?

– Труден - твой выбор, монах, страшен - и Высший Суд!
– сказал Семён, опуская голову.

– Нет!
– возразил Сергий.
– Ведь не страшно тебе принимать воздаяние за праведные дела других? И о том помысли: можно ли христианину думать о себе! Тому, кто служит Господу, надлежит отвергнуть самость, забыть о величестве своём, ибо никто не выше Небесного Отца, и работати ближнему, забывая себя! Не трудно сиё! Взгляни окрест и помысли, княже: не токмо монах, но и всякая жёнка в дому, в печаловании о муже и детях, не забывает ли о себе? Не есть ли этот пример вседневный нам в укор и в поучение?