Чтение онлайн

Он прикрыл глаза. Победил Кантакузин. Победил Григорий Палама. Победило византийское православие! Победили афонские молчальники-исихасты, победили так, как и подобает побеждать: в Духе, в слове, победили, убедив! И потому лишь и одолел Кантакузин, что греческая церковь нашла в себе силы для возрождения заветов первых, изначальных вероучителей!

Знаком он указал Алексию на аналой с приготовленными бумагой, пергаментом и чернилами; и наместник начал, взяв перо, набрасывать содержание грамоты, которую должны были, скрепив митрополичьей и княжеской печатями, с богатыми подарками отослать в Царьград.

Глава 4

Всё это, бурей пронёсшееся над ним: и приказ князя, и угроза опалы, и спасение, благодаря событиям в Царьграде, от митрополичьей кары - надломило и отрезвило Стефана. Он понял, над какой бездной стоял, и чего стоило его благополучие.

Всё чаще вспоминал Стефан брата, оставшегося в лесу, к которому нынче, по слухам, начали собираться иноки, устраивая киновию...

В чём-то он изменил, в чём-то предал брата! И наместник Феогноста, Алексий, всё реже удостаивал его беседы, с глазу на глаз, в келье, для сердечной услады и дружества творимой. "Так вверх ли, по лестнице земного успеха и славы, или вниз, по лествице совершенствования духовного грядёшь ты, Стефан?
– спрашивала душа.
– И когда споткнулся ты, перепутав пути, не тогда ли, угодив своему князю, или ещё раньше? Не там ли в лесу, на поваленном дереве, завлёк тебя в свои сети властитель тьмы? И не всё ли, что окружает тебя сегодня, обман и мара, блёстки ложного пламени во тьме пустоты, вихрь уничтожения, различные личины и хари, застившие путь к Свету Вечности, к Свету Христа?"

Это приходило к нему всё чаще, и он всё не решался, но жаждал поговорить с Алексием. Но встречал замкнутые глаза, видел печати усталости на озабоченном лице и не мог, не решался прибегнуть к беседе.

Наконец случай представился. Алексий в один из своих заездов в монастырь скользом завёл речь об общежительном уставе, когда-то введённом Феодосием Печёрским, а ныне заброшенном, почему иноки и инокини жили нынче в киновиях, как в миру: каждый в своей келье, в меру достатка и данного вклада в монастырь. Ограбить иную келью было бы соблазнительнее для прохожего татя, чем боярский терем. Да, конечно! Переписывали книги на покое, вышивали пелены и церковные облачения. Всё шло в монастырь, на общее дело, завещалось, оставалось после смерти вкладчика в ризнице монастыря. И всё же соблазн был явный. Иные, бедные, трудились, как монастырские трудницы, от зари до зари: обстирывали, стряпали, кололи дрова, подметали и прибирали кельи, ходили за больными и немощными... И было от этого в киновии, как в миру. Те же неодиначество, спесь и зависть. Но что-либо сделать, изменить сложивший вековой распорядок было трудно.

Об этом, зайдя в келью, и говорил Алексий со Стефаном, не чая уже от этой беседы толку, когда Стефан, склонившийся к устью печи, чтобы помешать огонь, сказал, не глядя на Алексия:

– Прости, владыко! Давно должен был сказать тебе о моём брате! Может, он там, у себя, сотворит...

Алексий напрягся, ведая, что так начинают говорить о кровном. Сел, уложив руки на столешню, слегка согнув стан. И что-то прорвалось, наконец, истекло.

– Мы давно... Я давно так не баял с тобой!
– сказал Стефан, стоя на коленях и глядя в огонь.
– Утонул, утопил себя в земном, суедневном, в земных величаниях... И тогда, с князем... Ныне и младенец тот, первенец Симеона, - мёртв, и ни во что пришло моё послабление сильному мира сего! И вот здесь думаю я непрестанно: то ли вершил, то ли деял? Туда ли устремил стопы свои? А он, Олфоромей, Сергий ныне, остался один, в лесу. Бури, волки, медведи, сила бесовская, гад нахождение... И одиночество. Никого! И выдержал, выстоял, не ушёл, не изнемог. И не изнеможет уже! Всегда был таким. Не величался ничем, не красовался собой. Не отступал от Господа ни на час, ни на миг с детства. Дитятей молитвы творил по ночам. Я мало взирал на него, всё сам собой... А он... любил меня. И любит теперь. Нет в нём ни обиды, ни величания. Словно один из пустынножителей первых времён! А ныне, мыслю, я ли, в слабости своей, или он - ближе к Господу?

Тени огня ходили по лицу Стефана. Согнувшись, он - похож на хищную птицу, крылья которой смяты и изломаны ветром.

– Ты мне мало баял о брате своём!
– сказал Алексий.

Он ещё не верил, но уже понял, что отмахнуться, забыть о брате Стефана - не следует. Надо испытать послухов, послать кого-нибудь в Хотьков монастырь, к игумену Митрофану, расспросить Феогноста, он видел обоих, толковал с братьями.

В Стефане он ошибся... несколько! Не совсем. Стефан - глубже, чем он думал ещё час назад. А мудрования и книжная учёность Стефана - надобны московской церкви. Должно быть, что и брат - таков же, как и Стефан... И всё-таки...

– Владыко!
– сказал Стефан, глядя в огонь.
– Отпусти меня в монастырь к брату!

Алексий посмотрел чуть удивлённо. Подумал. Покачал головой и сказал:

– Инок не должен бежать от креста своего. Терпи, брат Стефане! Киновия брата твоего - не бегство от мира, но, чаю, мирови Свет. И от искуса душевного не убежишь, не скроешь себя в дебрь. Врага поборать должно не бегством от мира, но суровостью и постом. Я не отпускаю тебя, Стефане!

Стефан вздрогнул и, втягивая голову в плечи, замер. Алексий - прав, бегством не спастись от себя, и врага побеждать надо там, где он застиг тебя, а не искать Землю Обетованную. Вся Она - благая для одолевшего зло внутри себя.

Глава 5

Младенец Михаил, второй сын великого князя Семёна Иваныча от тверянки Марии, прожив всего несколько месяцев, умер в исходе зимы 1350 года. Смерть первого сына Симеон перенёс легче. Да и Мария помогла, заявив, что дети у них ещё будут. Но эта, вторая смерть, сломила его и он забросил дела.

– Князь - у себя?

– Сожидает.

Слуги, склонясь, раздвинули занавесы дверей. Алексий прошёл в покои Семёна. Ордынские ковры заглушали звуки шагов.

Князь Симеон нужен Русской земле, и в этом Алексий не сомневался. Он сумел покончить миром долгую прю с Великим Новгородом, отстоять почти все купли своего отца и тем закрепить власть московских государей в Волго-Окском междуречье, сумел сорвать Магнусов крестовый поход на Русь, и даже противостоять цареградским попыткам унии с Римом. Его дружба с Джанибеком привела к тому, что хан выдал Семёну, отослав на Москву, всё посольство Ольгерда, во главе с Кориадом, и литвину пришлось, выкупая своих, пойти на мир и уступки Симеону в порубежных спорах. Не будь князя Семёна, неведомо куда бы и зашла нынче Литва! И потому надо было ободрить князя в его нынешней беде.

Князь Семён лежал, скинув зелёные сапоги и ферязь, хотя день ещё не кончился. Лежал на застеленной постели, под раздвинутым пологом из палевой восточной камки, на шубном одеяле, кинув под себя вотол и положив полушубок под голову.

Завидя Алексия, он встал, принял благословение и повалился навзничь, кинув одну руку под голову.

– Меня все приходят утешать!
– сказал Семён, глядя в потолок.
– Даве Андрей Иваныч Кобыла приходил... У самого пятеро сыновей, один другого краше... Василий Протасьич приходил с сыном Василием. Иван Акинфич меня утешал. У самого четверо сыновей. Василий Окатьич приходил, Афиней, Мина... У всех - ражие сыновья, отцова заступа и опора! Ежели мы все - виновны, почто я один наказан пред всеми прочими?!

– Не греши, князь. Ты - глава, и грех на тебе, а не на них!

– Знаю, Алексий, прости. Тяжко мне. Скорблю и гневлю жалобами Господа моего... Я знаю, ведаю!..
– возвысил голос Семён почти до крика, - ведаю, что должно мне отвечать за грехи отца, ибо ими укреплено подножие власти моей! Знаю, Алексий!
– продолжил он, приподнимаясь на локтях, раскосмаченный, с расхристанным воротом дорогой рубахи.
– Знаю! И устал отвечать! Возьми меня, Господи, изжени света сего, да не буду зреть длящую гибель рода моего!