Чтение онлайн

Семён сидел, опустив голову. Монах говорил обычное, ведомое, но говорил необычно. Получалось, что народ, все окрест живущие, христиане, и только он, князь, в гордости своей мыслит надстоять над прочими, величаясь своей бедой. Мысль была несносна и рождала в его душе отпор.

– Но ежели совершено зло и кара - неизбежна, - спросил он, глядя монаху в глаза, - то напрасны и наши старания, тех, кто - проклят Свыше?

Сергий улыбнулся.

– Ты не мыслишь этого, князь!
– сказал он.
– И веришь, и хочешь видеть детей своих чистыми от греха? Как же ты добьёшься сего, ежели покинешь упование?

– Ну, а злых, - не уступал князь, - тех, кто - лишь для себя? Почему не наказует их Господь, иногда награждая и долгожитием, и роскошью в мире сём?

– Нашими ли смертными глазами видеть Истину?
– усмехнулся Сергий.
– Ежели у кого отнята Жизнь Вечная, долог ли для него самый долгий земной век? А дальше пустота, ничто!

– Но ежели таковых - много?
– Князь подался вперёд, вперяя в монаха взор.
– Не реку о себе, но ежели таковых - много?!

Сергий осуровел лицом.

– Надобно помнить, - сказал он, - что праведный - неправеден, ежели снял с себя ответственность за грехи мира. Искуплением, Покаянием, Жертвой смываются грехи. Христос взял на Себя зло мира, взойдя на крест. Путь указан! И непрестанен – Путь жертвенности. Опять не надо измысливать излишней трудноты, князь! Такожде вот мужики идут на войну не с мыслию о наживе и грабеже, но зная, что идут умирать, защищая землю свою. Идут принести жертву за други своя. И чья жертва - святее, те и побеждают в бою. Я говорю о главном. Надобны и тщание воевод, и оружие доброе, и обилие, и порты, и кони. Но и на всё то такожде потребны Вера и Воля переже всего, дабы сотворить и, сотворив, доставить, не расхитив. Трудитеся со тщанием о Господе, и воздастся вам!

– Инок, помолись обо мне!
– попросил Семён.

– Я уже благословил супругу твою, князь, и твоё будущее дитя. Но молись и ты, молитва моя - не святее иньшей. Не ослабы, а набольшей трудноты и Воли к преодолению её надобно просить.

И почему Семён, не чаявший делать этого ещё минуту назад, стал на колени и, стоя так, не стыдясь ни Алексия, ни Стефана, принял благословение от юного годами инока, непонятного ему и непонятно как, не говоря утешительных слов, успокоившего великого князя, словно передав Семёну часть своей силы, часть света от своего лица?

Выходили в потемнях. Сергий, отказавшись от возка, направил стопы к Богоявлению, чтобы, соснув в келье Стефана, в сумерках утра уже идти по дороге прочь от Москвы и вскоре, обув лыжи, унырнуть в лес, чтобы уже поздно вечером читать часы в церквушке в своей обители.

А у князя Семёна с Алексием назавтра состоялся о Сергии разговор.

– Мало их, и живут в бедности, как апостолы первых времён, - рассказывал Алексий то, что слышал от игумена Митрофана.

– Помочь им обилием?
– отозвался Семён.

– Нельзя. И не надобно!
– со вздохом сказал Алексий.
– Пробовал я... Вот что получилось из того!

Князь, нахмурившись, отвёл глаза. Оба они любили Стефана, и князь понял недосказанное.

– Сложен и неуследим - Путь святости и подвига!
– сказал Алексий.
– Надобно токмо не подавить, не сломать его в истоке, как редкое растение цельбоносное, на которое опасно наступити ногой. Не трогай его до поры! А там и возьми, и прими в себя благая и добрая, и вылечит тя! Тако и праведник в мире сём: от него, егда произрастёт и выстанет, истечёт Свет надмирный и спасение во гресех сущим!

Глава 9

Споры на этот раз возникли с суздальским князем о церковном причте. Снова грозил отпасть Великий Новгород, а Джанибек опять звал Симеона в Орду.

Отец завещал: "Держи, и даже когда станет до ужаса трудно, всё равно держи!" Вот он и держит. И кажется, добился немалого.

"Не уже ли жизнь - это только долг и труд?
– думал Симеон, отплывая в Орду.
– И ещё постоянное отречение от себя, постоянная жертва за други своя, повторение крестного подвига Спасителя, о чём толковал радонежский подвижник... Должно так! В молодости, когда изобильно кипение сил, кажется, что в жизни есть и утехи, и радости бытия. А есть только долг и труд, подвиг, непрестанное усилие, ослободить себя от которого - значит умереть. И ничего иного. Всё прочее - мара, обман, пляска восточной рабыни, непонятные слуху стихи, всё то, чем прикрывает Джанибек своё царственное одиночество..."

Возвращался Семён из Орды уже посуху. Семейные вести настигли его в пути. Двенадцатого октября у брата Ивана родился сын, наречённый Дмитрием.

Вельяминовы ходили именинниками.

Великая княгиня Мария разрешилась от бремени в начале зимы, с первым снегом. Сына назвали Иваном, в память деда, Ивана Калиты. Младенец сосал грудь кормилицы, избранной боярским синклитом, и, невзирая на страхи родителей, оставался живым.

Мария повторяла, что это совершилось по молитвам Сергия.

Земля расстраивалась, богатела, полнела людьми. Полнилась земля! Всё новые росчисти, новые починки и деревни возникали вокруг Москвы. Умножались мытные сборы, тучнела торговля. Ещё год, вырванный у беды и войны, сосчитывал для себя Симеон, озирая со стрельницы возросший город.

А беда уже шла, уже её чёрная тень, обогнув западные страны, коснулась русской страны. Летом открылся мор в Пскове.

***

Ветер шумел над землёй. Он пришёл издалека, он видел город Сринагар в Индии, откуда и прикатила беда. Он видел трупы купцов на дорогах, он пришёл повестить, что наплывает беда.

Ветер гудел в кровлях, рокотали, хлопая друг по другу драни на крыше княжьего терема. Ветер гудел, завывал в дымниках, ветер вжимал, стараясь выдавить слюдяные оконницы.

Мария кормила сына, поглядывая с тревогой наверх. Там что-то грохотало, струи холода ползли по покою, колебля огоньки свечей в стоянце. Князь поднял озабоченное лицо, слушал ветер. Ордынская грамота у него в руках трепетала, чуя застенное дыхание холода. Гудел, высокими голосами, переговаривался где-то вверху, колотил и рвал, и вот уже с грохотом рушил вниз, уносил кровли. В сумерках на красном разливе зари летели по воздуху драни с крыш теремов, куски соломенных кровель, сорванные портна, ветви, хворост и сор. Застигнутые ветром горожане гнулись едва не до земли, руками удерживая платки и шапки, брели с натугой против ветра, отворачивая лица от струй. А ветер тщился раздеть, сорвать и ферязь, и платье, шарил по телу, взмётывая кур, с криком летящих по воздуху, выплёскивал воду из бадей, несомых на коромыслах из реки, и вода струями летела, рассыпаясь в мокрую пыль. Ветер выметал улицы, ломал деревья, выглаживал траву...

– Крыши порвёт! Опять лес и дрань подорожают в торгу!
– сказал князь, прислушиваясь к голосу ветра.

Княгиня продолжала кормить, прикрывая дитя полами летника, думала: не стало бы иньшей беды!

Она раздобрела от третьих родов. Лицо отвердело, взгляд стал тихим, светящимся радостью материнства. И князь уже - не тот, складки на его лице уже не разглаживает улыбкой, жёстче стали волосы бороды, костистей лицо. Первые нити седины чуть осеребрили волосы. Это ещё - не старость! Мужество.