Чтение онлайн

Это смогло произойти, поскольку число грамотных значительно выросло. Оценка, определяющая соотношение горожан, умеющих читать и писать, от 10 % до 30 %, конечно, не вселяет большого оптимизма. В 1487 г. 4000 школьников, мальчиков и девочек, встретились с Фридрихом III в Нюрнберге. Но школьные учителя сами учились писать и считать в менее богатых городах; даже в незначительных небольших городках были свои Schreibund Rechenschulen; там обучение велось на немецком языке, но существовали также Lateinschulen, обычно присоединенные к приходам; в которых мальчики-певчие обучались церковной латыни. Понемногу эти учебные заведения начали пользоваться педагогическими нововведениями, введенные братьями Общей жизни в классы, которые им были поручены. Эти монахи, предпочитавшие разумный подход простой зубрежке, открывали своим ученикам красоту классической цивилизации, объясняя тщательно отобранные тексты. Их школы привлекали многих людей. В Селестате сотни мальчиков посещали их школу; в Эммерихе их насчитывалось 800. Гуманист Вимфелинг, вдохновленный этими примерами, в 1501 г. предложил магистрату Страсбурга создать гимназию. Эта инициатива ему казалась тем более необходимой, что подростки стремились получить высшее образование, не будучи к этому готовыми и не продемонстрировав способностей, необходимых для наиболее полного извлечения пользы из обучения.

Все больше и больше университетов регистрировалось в канцеляриях. Теперь не обязательно было уезжать из родного города для получения образования. Alma Mater, впервые в империи организованная Карлом IV в Праге в 1348 г., впоследствии стала настолько популярной, что в 1503 г. этот университет давал знания представителям пятнадцати городов. Эразм с легкой иронией говорил об «этой стране, где каждый городок считал своим долгом иметь Факультет в своих стенах». Князья старались не меньше городских властей. Им были крайне необходимы образованные служащие для их служб и судов. Эта политика принесла обильные плоды: в 1486 г. было зарегистрировано 2570 новых студентов. В 1511 г. их насчитывалось 12000. Подавляющее большинство их довольствовалось факультетом гуманитарных наук. Те, у кого были деньги, старались завершить свое образование на юридических факультетах Болоньи и Падуи.

Не только желание основательно изучить Кодекс или Декрет толкало немцев к преодолению Альп. Этот «итальянский тропизм» зависел в равной мере от привлекательности гуманизма, как и от репутации юристов. Итальянские гуманисты делали первые шаги. По приглашению Карла IV они прибыли в Прагу; затем церковные соборы в Констанце и Базеле привлекали их в большом количестве. Изысканность их прозы, искусные ритмы их поэм соблазнили немцев, которые вскоре пожелали сравняться с ними. Немцы сохранили след своего пребывания за горами не только в искусстве красноречия и изящной словесности. Именно потому, что в Германии нельзя было, наклонившись, найти следы античной цивилизации, а немецкий язык более удален от латыни, чем итальянский, немцы приложили для создания собственной художественной литературы много настойчивого труда. Для них гуманизм был в меньшей степени игрой разума, а скорее страстным и трудолюбивым поиском. Они занимались археологией, историей и филологией; поскольку они не смирились с тем, что не понимали Гомера или Платона, они изучили греческий язык, не упуская малейших тонкостей. Затем они принялись за методическое изучение иврита, и видные талмудисты открыли им свои тайны. Дабы достичь царства магии, некоторые соединили каббализм и платонизм. Гете достаточно было обратиться к их рукописям, чтобы создать завораживающий портрет Фауста. Правда, существовала и другая разновидность гуманистов, имевших педагогические способности, они несли слово Божье простому народу, олицетворив и смешав в «Корабле сумасшедших»безобидные причуды и отвратительные недостатки. Прилежные труженики или бродячие проповедники, все гуманисты были яркими личностями, они много спорили и ругали друг друга. Однако они быстро последовали совету Конрада Целтиса, предложившего создать «клубы» по примеру sodalitates, тайных обществ. Эти общества появились во многих городах и стали задавать тон высшему обществу. Князья не могли обойтись без людей, которые владели пером с такой ловкостью. Города не отставали и поручили знатокам художественной литературы руководство своим секретариатом. После Фридриха III Максимилиан раздавал лавры, убежденный, что сможет найти среди столь блистательных писателей, услужливых льстецов. На пороге XVI века гуманизм в империи был королевством разума, которым правил Эразм, но среди его подданных встречались еще более непокорные натуры, чем его собственная. Они нашли выход своей агрессии, когда объявили о всеобщей мобилизации просвещенных умов против «темных людей» инквизиции, пожелавшей уничтожить все экземпляры Талмуда (1515–1517).

Вслед за одним из тех, кто вел это яростное сражение, Ульрихом фон Хуттеном, большинство гуманистов могло бы радостно воскликнуть: «Какой век, сколько учености!». Другие, более прагматичные, но также удовлетворенные, как Вимфелинг, подсчитывали изобретения их соотечественников: типографии, гравюры и орудия, или, как Тритем, составляли список известных людей Германии. Все гордились своей родиной.

Гордость, безусловно присущая немцам, придавала ранам, нанесенным их самолюбию, еще большую болезненность.

Гуманисты проявляли особую чувствительность, остро реагируя на обиды, так как, встречая итальянцев, они замечали их чувство превосходства, проявление которого было, тем не менее, неучтивым. Даже будущий Пий II зачитал неприятную для немцев выдержку из трактата Тацита «Germania». Если бы Рим не просветил немцев, никогда бы достоинства, присущие германской душе, не пустили бы там корни! Разве можно назвать это речью дипломата, который старался быть доброжелательным! Обычно, Tedeschiсчитались варварами, грозными на поле битвы, но неотесанные и грубые в мирное время. Порыв «реакционного патриотизма» [33] охватил немецких гуманистов. Целтис первым принял вызов: «Давайте перенесем в немецкие земли лавры, которые не только итальянцы способны выращивать, наша почва не бесплодна». И Целтис открыл литературную историю своей нации, поэмы Хротсвиты X века и «Ligurinus»XII века. Даже Евангелием Германия была обязана латыни; она получила его от друидов, говоривших на греческом. По образцу Italia illustrataБьондо он задумал написание «Germania illustrata», однако этому намерению не суждено было осуществиться. Ученые собрали материалы, которые должны были лечь в основу этого обзора. Конрад Пойтингер подготовил издание текстов. В Нюрнберге Виллибальд Пиркхаймер набросал основные линии «Explicatio Germaniae». Кошле объединил уроки по истории и географии в «Brevis Descriptio». Бебель вознес хвалу высоким свершениям былых времен своего народа. Наконец, Ульрих фон Хуттен перечитал «Germania»Тацита, где нашел не дикарей, а настоящих немцев, которых ненавидел развращенный Рим за поражения, нанесенные своим легионам. Из Арминия, победившего захватчиков, Хуттен сделал национального героя, победоносного Верцигеторикса.

Для Хуттена Рим был не только прежним врагом, нашедшим погибель в густых лесах Тевтобургурвальда. Нет, Рим был всегда живой, враждебной силой, спрутом, щупальца которого готовы были задушить Германию. До того, как в 1520 г. он представил этот отвратительный образ в «Vadiscus», этот любознательный ученый с манерами наемников боролся с церковью, в которой видел там дело рук «иностранцев». Он потому так неистово нападал на «темных людей», что считал доминиканцев покорными исполнителями политики Рима. Его чувства разделяли еще несколько гуманистов-язычников, например Эобан Хессус, развлекавшийся тем, что подделывал любовные письма Магдалины Иисусу и Марии Святому Иоанну. Правда, эти открытые враги общепринятого христианства были лишь небольшой кучкой людей. Но эхо резкой критики, высказанной Хуттеном и его соратниками, достигло ушей горожан, которым нравились гуманистические принципы. Хотя они не поддерживали Хуттена в его богохульстве, но не остались равнодушными к его обвинительным речам. На протяжении длительного времени реформа Церкви преподносилась как неотложная необходимость, и ничего не свидетельствовало о том, что обновление шло правильным путем. Монахи продолжали обвинять в излишней толерантности тех, кто отвергал строгость первоначальных принципов. С высоты кафедры проповедники развенчивали прелатов, безразличных к спасению душ. В Страсбурге Гейлер Кайзербергский даже заявил при полном соборе: «Церковь прогнила с ног до головы; реформа невозможна».

Нерасторопность административных мер замедляла процесс оздоровления, запущенный епископами доброй воли. Постановления Соглашения 1448 г. были приостановлены священниками, чьи интриги в Курии переместились ко двору. Немцы, которым не удалось попасть в римские структуры, прельщались получением доходов от церковного имущества и льготами, лишь бы только их служба оплачивалась. Правители городов и княжеств также горели желанием энергично проводить в жизнь реформы, которые церковные власти затягивали. Масса простых людей, принимавших христианство всерьез, теряла терпение. В начале XIX века, монах ордена редемптористов Клемент-Мария Хофбауер, считал, без сомнения, имея на то основания, что немцы стали протестантами, потому что были набожны. Отвергнутая любовь может превратиться в ненависть: в двадцатые годы XVI века, неистовство иконоборцев оправдывало мнение современного историка: «Именно те, кто платил за иконы, их и разрушил». [34] В 1521 г., по свидетельству нунция, которого это приводило в бешенство, девять из десяти немцев кричали «Слава Лютеру!» и только десятый выкрикивал «Долой Рим!». Этому во многом способствовала полемика, начатая Лютером, но она не подняла бы такого сильного возмущения, если оно не зрело в сердцах уже давно.

Мятеж охватил также сельскую местность. Благополучие проявлялось там очень избирательно, и его выбор был суровым. Ножницы зарплат и цен разрезали доходы дворян и священников, и отсутствие богатства компенсировала власть. Если земли не приносили тех же доходов, почему бы не потребовать больше с людей? Реакция вельмож принимала различные формы; к востоку от Эльбы, на землях, некогда свободных для сельских жителей, мелкие помещики с одобрения князей постепенно навязали крестьянам доманиальное право сеньора, условия которого оказались жестче и тягостнее былого крепостного права. Таким образом, установилось новое крепостничество, которое охватило весь европейский восток и длилось до XIX века. На западе землевладельцы также попытались превратить сельских жителей в покорную рабочую силу. Было трудно снова запустить механизм прежнего права землевладельца, настолько оно устарело, но по примеру городских или княжеских властей, хозяева земель рассматривали крестьян как подданных ( Untertanen), поведение которых контролировалось до мелочей. Нарушения установленных правил служило поводом для наложения штрафов и даже конфискаций. Эта политика встретила сопротивление общин, чьи прежние свободы давно уже приучили их управлять своими делами по обычаям, гарантировавшим их права. Они не смирились с этим несправедливым регрессом. Движение сопротивления было организовано в тайне. Под руководством настоящих революционеров образовалась целая сеть организаций. Вспыхивали восстания: в 1476 г. толпа крестьян отправилась в Никлашозен во Франконии. Один из них, «барабанщик», которым возможно руководили заговорщики, оставшиеся в тени, призывал к восстанию именем божественной справедливости. Наказание было безжалостным, но идеи запали в душу; их подспудное движение охватило весь юго-запад империи. Скудные сведения позволяют проследить развитие повстанческих организаций. Программа заговорщиков, которую можно определить, исходя из показаний схваченных в 1493, 1502 и 1517 гг. мятежников, предполагала создание общества, управляемого только справедливостью Божьей. Административный аппарат, управлявший простой люд, предполагал лишь систему общин. Федерацию подобных социальных ячеек должен был возглавить император. Церковные организации также должны были подвергнуться радикальному упрощению. Приходы должны были сами избрать своих пасторов и заботиться о своем существовании. Все остальные церковные должности планировать ликвидировать, за исключением папы, чья власть должна была стать не менее сговорчива, чем власть императора. Своей эмблемой заговорщики выбрали Bundschuh, башмак из ремешков, обувь мужланов, так как у сельских жителей, попавших в беду, существовал когда-то обычай надевать его на шест и собирать войско под этим знаменем удачи. Среди бедняков зародилась надежда, слишком красивая, чтобы когда-нибудь стать реальностью!

Но что император, которого бедняки предполагали сделать патроном своей деревенской конфедерации, мог для них сделать? Не более чем князья, которых более всего занимала бесперебойная работа их административных органов, и магистраты городов, считавшие нищих общественно опасной прослойкой. В повседневной реальности политической деятельности не хватало размаха. Поэтому и слишком смелые притязания, чтобы не иссякнуть, прятались и превращались в мечты и вымыслы. Империя снова стала идеей, страстью; история приписывала ей прославленные деяния. Карл Великий был «немцем, смелым немцем», утверждал Брант, использующий в своих патриотических призывах совсем другой тон, чем в эпопее «Корабль сумасшедших», великий император, «Франк, но не француз», подчеркивает он, некогда объединивший христиан. Пусть его преемникам покоряться все земли, пусть они установят мир и веру повсюду: вот их первостепенная задача. Брант, доктор права, не был горячей головой. На протяжении двадцати лет он управлял административными службами Страсбурга. Другой документ, не менее загадочный, заводит нас еще дальше в область нереального. Автор «Ста глав» не подписал свое произведение, но с большой долей уверенности можно сказать, что он относился к образованным кругам общества, как Брант, и был приближенным князя, вероятно, самого Максимилиана. Его обычно считают «революционером Верхнего Рейна». Патриотизм побудил его строить планы, выражавшие безудержный мессианизм. Первые люди на земле, по его мнению, говорили на немецком языке, и все хорошее, что когда-либо было создано, было немецким. Спаситель пришел на землю только, чтобы искупить грехи других народов, которые охватили весь мир латынь и римское право служили для них ядом. Но однажды придет император, который исправит все эти ошибки и восстановит германское господство, единственно способное обеспечить человечеству силу и чистоту. Конечно, было бы преувеличением видеть в «Революционере» выразителя мнения всей нации. Его речи существуют только в единственном рукописном экземпляре. Тем не менее, показательно, что самая смелая версия «Reformatio Sigismundi»была напечатана в девять приемов до 1522 г. Печатники не стали бы входить в расходы, предлагая эту книгу публике, если бы не были уверены в том, что она продастся. В различном виде мессианский лейтмотив проявился в народных песнях, представляющих Фридриха III вернувшимся Гогенштауфеном. Даже если он не был тюфяком, достойным осмеяния, он не долго бы вызывал энтузиазм. Итак, Гогенштауфен все-таки ушел под землю, но его ждали. Рано или поздно, он должен был выйти из горы и «принести своей стране богатства золотого века». [35] На пороге нового времени, империя была слаба, тяжеловесна и сложна, но идея империи оставалась сильна и была способна вознести до небес надежды бедных и униженных!

Один единственный человек, Мартин Лютер, неизвестный профессор малопрестижного Виттенбергского университета пробудил волнения, которые радикально и надолго изменили лицо Европы. Он был еще никому неизвестен, когда в 1517 г., накануне Дня всех святых опубликовал свои 95 тезисов, а через несколько месяцев он стал знаменит во всей империи. Причин подобного успеха много, они различны и многоплановы; не имеет смысла здесь перечислять их все. Многие поколения христианам раздражали злоупотребления церкви. Лютер со свойственной прямотой и убедительностью заявил, что верующие и священники жили неправильно, потому что их вера была неправильной, а в результате искажения веры наступила неизбежная деформация обычаев. Без сомнения, элементы этого заключения были уже сформулированы еретиками прошлого, но лютеранское послание не сводилось лишь к исключительной силе слова, оно получило широкий резонанс в 1520 г. «Призыв христианского дворянства к немецкой нации» заставил немцев осознать и свое убогое положение, и свое предназначение. Их народ презирался; епископская власть оказывала на немецкий народ большее давление, чем на другие народы, но «Бог протянул ему руку». Лютер ждал, что Церкви вернется ее блеск, утраченный вследствие ее ослабления и неправедной жизни. История подтвердит это пророчество через многие годы. Немцы сплотились вокруг «доктора из Виттенберга»; их страна стала колыбелью Реформации, которая быстро вышла за пределы империи и охватила все христианство, разрушив стены церковного здания, стойко державшегося на протяжении столетий.

Тем временем, произошло крупное политическое событие: 28 июня 1519 г. Карл V был избран императором, придя на смену своему дедушке Максимилиану. Переговоры, предшествовавшие этому избранию, были сложными. Князья пришли к этому решению только в результате позорной сделки, за их голоса пришлось очень дорого заплатить. Предвыборная сделка с Карлом их вполне удовлетворяла — правитель всего лишь стоял во главе ассоциации княжеств. Выборщики, конечно же, прислушались к громким голосам, не предусмотренным Золотой буллой. Это был голос немецкого патриотизма. Конкурентом Карла был Франциск I, не жалевший денег, чтобы завладеть императорской короной. Немцы не могли согласиться, чтобы империя была перенесена из Германии во Францию; они обратились к помощи (пусть и незримой, но от того не менее мощной) двух прежних императоров — Барбароссы и Карла Великого. Без сомнения внук Максимилиана, который уже три года был королем Испании, являлся в первую очередь «бургундцем». Его немецкий язык был ужасен, но его имя заставляло вспомнить о Карле Великом. Этот «другой Карл» спасал честь немцев.