Чтение онлайн

Нет никакой необходимости привязывать психотерапевтическое понятие духовного наставничества к нормам определенной традиции. Например, в теистических кругах считается, что религиозная практика помогает личности развить более глубокие отношения с Богом, повысить осознание Бога или получить способность отдаваться Божьей воле – причем все это описывается в богословских терминах конкретной традиции (Benner, 2002) [93] . В рамках христианской традиции считается, что Святой Дух действует через отношения наставника и его подопечного. И этот подход работает, если оба принимают одну и ту же богословскую систему. Однако тот же подход не поможет, если богословские убеждения наставника не совпадают с индивидуальным переживанием сакрального у наставляемого. Суть переноса, особенно идеализированного переноса в отношении харизматичного наставника, заключается в том, что мнение наставника может влиять на подход другого человека к сакральному. И это далеко не всегда может привести того к его истинной духовности. Чтобы обойти эту трудность, терапевт должен быть восприимчивым к той форме духовности, которая возникает органически, сама по себе. Чтобы помочь личности найти смысл и цель жизни или понять спонтанные проявления трансперсональной психики, совсем не обязательно быть приверженцем той или иной теистической традиции.

В юнгианской традиции связь между личными и трансперсональными уровнями психики известна под названием «ось Эго – Самость». Для психотерапевтических целей считается, что это не однонаправленная система, а нечто вроде диалога. Связь с Самостью мы переживаем в форме снов, синхроничных событий, симптомов или значимых событий. Самость является важнейшей частью терапевтического процесса. Задача терапевта – помочь личности понять эти переживания, привлечь внимание к тому, что осталось за его пределами и порой даже подсказать правильную реакцию. Если Самость действительно является духовным принципом психики, то терапевтическая работа ничем не отличается от традиционного духовного наставничества, пытающегося привлечь внимание человека к тому, как Бог проявляет себя в его жизни (Barry, Connolly, 1982). Разница лишь в том, что терапевт не привязан к догмам и вероучениям, вроде идеи о том, что все мы – грешники, ждущие искупления. В контексте христианского духовного наставничества такие идеи задают особое направление работы, но терапевт не должен обращаться к ним, если только они не имеют особого значения для конкретного индивида. Стоит признать, что на работу терапевта действительно влияют его теоретические установки, однако это подразумевает лишь некоторые психологические, а не богословские или метафизические допущения.

Считается, что духовное руководство, в отличие от психотерапии, не связано с решением сложных эмоциональных проблем. Некоторые утверждают, что духовное руководство и психотерапия имеют фундаментальные различия и не стоит примешивать «психологию» в процесс духовного окормления (McNamara, 1975). Так или иначе, психологический материал кажется чем-то более осязаемым, чем духовная жизнь. Опасаются, что духовный учитель будет отвлекаться на психологические трудности и уделять меньше внимания «чисто духовному» материалу. Именно традиция, к которой принадлежит наставник, определяет, что считать духовным, а что – психологическим, светским. Другими словами, разграничение этих областей является попыткой закрепить определенное понимание духовного. Учения и догматы конкретной традиции указывают нам готовые пути переживания духовности. Теистический духовный наставник считает, что он помогает индивиду понять и углубить его отношения с Богом, в то время как духовный подход в психотерапии считает симптомы и сны зовом Самости. В обоих случаях мы признаем присутствие трансперсонального процесса, но духовно ориентированный терапевт не видит за этим некий образ, принятый в той или иной традиции. Важно, что мы принимаем проявления сакрального независимо от того, в какой бы форме они ни возникали. Сакральное переживание может принимать, а может и не принимать традиционные иудео-христианские формы; трансперсональные уровни психики автономны, или, как написано в Новом Завете: «Дух дышит, где хочет» (Ин, 3: 8). Дух свободен в своих действиях и проявлениях – никакое богословие ему не указ.

Пытаясь сохранить традиционное разграничение духовного руководства и психотерапии, Мэй (May, 1992) утверждает, что психотерапия делает акцент на мыслях и чувствах, а духовное руководство – на молитве, религиозных переживаниях и ощущении связи с Богом. Он отказывает эмоциям в духовности, хотя и признает, что в некоем широком смысле все человеческие переживания духовны.

Однако эмоциональная жизнь и отношения определяются аффективно окрашенными комплексами, у которых, по Юнгу, есть как человеческий уровень, так и трансперсональное, или архетипическое, ядро. В процессе психотерапии мы можем не только увидеть всю психодинамику эмоционального страдания, но и распознать архетипическую основу и ее роль в жизни личности. Таким образом, мы пытаемся прояснить отношение личности с трансперсональным измерением. И неважно, назовем мы это лечением или духовным руководством – не стоит привязываться к словам. Зачастую именно эмоциональное страдание открывает нашу духовность, и именно поэтому эмоционально хрупкие люди так часто обладают глубокой верой и личной духовностью. Разграничивая духовное наставничество и психотерапию, мы проводим мнимое различие между психикой и духом, которое существует лишь в языке и культурной картине мира. Например, сновидения, являющиеся квинтэссенцией психологического, могут содержать как личный, так и трансперсональный материал, а также могут быть важным источником духовного переживания [94] . Работа со снами, таким образом, становится самостоятельной духовной практикой.

Мэй отмечает, что духовные учителя не всегда задумываются о своей роли проводников божественного, в то время как светские психотерапевты зачастую считают именно себя инструментами исцеления. Однако если психотерапевт работает с чувствительностью к духовному, он начинает понимать, что в роли целителя выступает Самость, а не Эго терапевта и пациента. Мэй утверждает также, что психотерапия в основном помогает человеку хорошо и спокойно жить, в то время как духовное руководство помогает освободиться от привязанностей и отдать себя Божьей воле, что противоречит культурным нормам, которые психотерапия якобы поддерживает. Но такие разграничения не всегда справедливы. Работая со снами в процессе терапии, мы начинаем понимать, что наша жизнь неразрывно связана с архетипом Самости и в периоды страданий наше Эго должно уступить. Более того, этичная психотерапия никак не может быть инструментом социального контроля. Наоборот, психотерапия способствует протеканию процесса индивидуации, который может привести человека к позиции, противоречащей культурным нормам. Несмотря на попытки Мэя разграничить эти две области, он в итоге признает, что психотерапия приобретает все более глобальные, холистические черты, принимая на себя функции духовного руководства и абстрагируясь от чисто технических сторон.

И психотерапия, и духовное наставничество позволяют людям узнавать больше о присущей им духовности, открывая все то, что является священным для индивида, и анализируя то, как он относится к тем или иным духовным вопросам. Здесь я позволю себе не согласиться с Виктором Франклом, который утверждает (Frankl, 1986), что психотерапевтическая «забота о душе» должна привести человека к вере, а за тем уйти с чувством выполненного долга. Человек не развивает в себе религиозность с чистого листа, а, скорее, заново открывает ее в себе, потому что религиозная функция внутренне присуща психике. Анализируя то, как трансцендентное измерение влияет на жизнь личности, терапевт помогает религиозной функции проявить себя. Для кого-то раскрытие духовного измерения может означать возвращение к религиозной традиции своей семьи. Другим же необходимо найти свой особый подход к сакральному, выраженный, например, в нуминозных переживаниях или появлении нового символического материала в сновидениях. Попытки заставить личность принять чуждый ей тип духовности, не согласующийся с ее структурой характера и темпераментом, являются насилием над душой. Однако более либеральный подход может оскорбить чувства тех, кто верит в единственное абсолютное откровение на горе Синай или в историю Христа, считая, что эти модели применимы ко всем людям.

Психологический подход исходит из того, что откровение – это постоянно продолжающийся процесс, включающий символические проявления сакрального в различных, зачастую отличных от иудео-христианской традиции формах. И в религиозных традициях, и в глубинной психологии подчеркивается важность символов, хотя понимаются они по-разному. Традиционная катафатическая (предполагающая понимание того, как проявляется Бог) духовность использует конкретную образность, ярчайшим примером которой являются иконы. Такой подход существует во многих традициях. Миллионы людей считают одни и те же символы, например крест, священными. Глубинная психология, по крайней мере юнгианская традиция, признает спонтанное возникновение совершенно новых символов, чаще всего в сновидениях (об этом мы говорили в главе 2). Мы не в силах контролировать этот процесс, а сам символ может принимать уникальные формы, имеющий значимость и ценность только для конкретного индивида.

Напротив, в рамках апофатического подхода сакральное рассматривается вне всяких проявлений и описаний. Эта форма духовности характерна для мистических традиций с их безмолвным погружением в переживание. Нечто похожее имеет место и в психотерапии. Важно понимать, что такие моменты – это переживание присутствия Самости. И образный, и безмолвный подход представляют ценность. Символическое переживание сакрального позволяет ему закрепиться в памяти и быть высказанным, но даже символы требуют апофатического подхода, потому что источник всякого символа остается за пределами символизации.

И психотерапевт, и традиционный духовный наставник больше озабочены интуитивным распознанием ситуации, чем установлением диагноза. Мэй очень точно разводит эти два процесса. Диагноз устанавливается при помощи знания и суждения, основанных на разумной классификации знаков и симптомов. Диагноз подчеркивает разделение на субъект и объект, так как врач производит объективную оценку состояния пациента. Распознавание подразумевает также некое разделение [95] . Мэй считает, что распознавание – это «благодать (божественный дар), получаемая через отношения» (May, 1992, p. 151–152). Здесь необходимы интуиция и близость; слишком резкое разделение на субъект и объект или требование объективности разрушают процесс распознавания, хотя он и базируется на использовании знания. Распознавание способствует прозрению сущности вещей, но порой его нельзя выразить словами. По мнению Мэй, диагноз пытается раскрыть тайну и в конце концов разрушить ее, а распознавание стремится к признанию и пониманию тайны.

Продолжая описывать различия между психотерапией и духовным руководством, Мэй утверждает, что профессии психотерапевта можно научиться, в то время как духовное наставничество – это призвание, требующее духовной одаренности. Мне кажется, он преувеличивает различия, потому что психотерапия также требует особого дара и призвания – некоего сочетания способности к эмпатии и терапевтической смышлености, которым можно научиться, имея только определенный потенциал. Способность к терапии не зависит от академического образования. И хотя техника является важной частью психотерапевтической практики, одной техники недостаточно. Именно поэтому никакие дипломы и лицензии не гарантируют того, что этот человек является хорошим терапевтом. От формального обучения мы вправе требовать реализации и развития качеств, заложенных в будущем терапевте природой. В ходе супервизий сразу же видишь одаренных природой терапевтов, чьи способности придавлены профессиональной подготовкой, заставляющей их идти вразрез со своим темпераментом. Некоторые программы подготовки учат такому обращению с людьми, которое не подразумевает аутентичной связи с другой личностью. Аналогичным образом некоторых учащихся, обладающих склонностью к работе с духовным материалом, призывают рассматривать духовность только как защитный механизм.

Традиционный религиозный проповедник обязан истолковывать волю Бога в соответствии с давно установленными богословскими допущениями. Терапевт же может работать с личностью, не имеющей эмоциональных или интеллектуальных связей с той или иной религиозной традицией, и тогда положиться ему не на что. Приходится от встречи к встрече работать с индивидуальными переживаниями сакрального. Эта ситуация неприятна своей непредсказуемостью, однако ее преимущество в том, что индивид прорабатывает только свой личный материал.