Чтение онлайн

Говоря языком Юнга, если человек охвачен сильными чувствами, то мы имеем дело с констелляцией комплекса (Jung, 1948c). Личность, ставшая жертвой негативного комплекса, начинает вести себя дурно, творить зло, потому что становится «одержимой» или временно охваченной этим комплексом. Потом уже человек восклицает: «Что это на меня нашло?». В привычных обстоятельствах комплекс изолирован внутри психики, существует как бы сам по себе, но, активизируясь, он способен захватить на время все сознание, что может привести, например, к вспышке гнева. Если комплекс ответственен за проявления зависти, ненависти и деструктивности, то он становится частью теневой стороны личности, той части, которую мы не хотим признавать. Поэтому глубинная психология не относится к злу как к некоей метафизической сущности, вроде дьявола, – пусть этим занимаются богословы. С точки зрения психологии, зло продуктивнее рассматривать с точки зрения комплекса, неспособности управлять гневом, плохого внутреннего объекта или действия патогенных объектов самости.

Часто те, кто обращается к терапевту, не могут сладить с комплексом, ведут с ним безуспешную борьбу. Комплекс, как правило, полностью или частично бессознателен, и потому на него не действуют добрые советы, добрые намерения и духовные учения. Например, с наступлением темноты человек, чувствующий страх и одиночество, не может оставаться один. Отчаявшись взять контроль в свои руки, он идет в бар, чтобы найти кого-нибудь, кто бы утешил его, но каждый раз все заканчивается безликой сексуальной близостью. Духовник скажет ему, что он согрешил, однако терапевт не станет выносить подобных суждений. С нашей точки зрения, этот человек одержим комплексом, производящим чувство неконтролируемой тревоги. Ведь человек не осознает источника своей проблемы, лежащего в его раннем развитии, а именно частом ощущении одиночества и покинутости в детстве. И таких источников неконтролируемого поведения великое множество. Известно, что тот, с кем жестоко обращались в детстве, может идентифицироваться с агрессором и сам начать обижать детей. Мы впитываем в себя все неприглядные, подавляемые типы поведения наших родителей, которых в детстве мы интернализируем. Эти переживания передаются из поколения в поколение, накапливая груз травмы и взваливая его как некое инородное тело на плечи каждого нового ребенка в семье. Эти проблемы становятся причиной неконтролируемого и непонятного поведения, причины которого ускользают от сознания.

Для духовно ориентированных терапевтов юнгианское понятие комплекса представляется крайне важным, ведь Юнг считал, что комплекс включает как личный, так и трансперсональный материал [88] . Человеческий уровень комплекса подробно описан в теории объектных отношений, в психоаналитической психологии самости и когнитивно-бихеворальной теории. В состав комплекса входят (список отличается в зависимости от теоретических установок) лишения и потери детства, конфликты, ранние травмы, проблемы с развитием привязанности, упущенные возможности, неудовлетворенные запросы объектов самости или патогенных внутренних объектов. Ядром комплекса всегда является архетипический процесс, поэтому личностное и архетипическое измерения неразрывно связаны друг с другом.

В качестве примера наложения человеческого и архетипического уровней представим двух мужчин с сильным отцовским комплексом. Один воспринимал отца как доминирующего, властного, деспотичного и строгого человека. Для описания ситуации на архетипическом уровне мы можем использовать мифологическую образность: отец был подобен Зевсу, требующему безусловного подчинения и преклонения. Идентифицируясь с этим образом, отец считал себя единственным «законодателем», карающим сына за любое неповиновение и любой проступок, подобно тому, как Зевс наказывал смертных. Из-за такого отцовского комплекса у этого мужчины развился страх перед всякой властью. Другой же человек имел отца, который принадлежал к аполлонову типу и был постоянно озабочен истиной, рациональностью, логикой и ясностью. Он делал из сына компульсивного чистюлю и перфекциониста, единственным выходом для которого было проживание теневой, дионисийской стороны отца, пространства дурных привычек и опьянения. Личностные уровни этих комплексов можно с легкостью объяснить, исходя из традиционных психоаналитических теорий. Однако важно увидеть и осознать их архетипический уровень, благодаря которому можно оценить силу хватки комплекса и его духовную значимость. Архетипический Отец – это духовный принцип психики, изображаемый в многочисленных мифологиях как небесное верховное божество, вроде библейского Яхве. Терапевт понимает, что человек с мощным отцовским комплексом обречен на столкновение с трансперсональными энергиями (их древние и называли богами), перед лицом которых Эго чувствует свою хрупкость. Таким образом, мы рассматриваем борьбу человека в более широкой перспективе по сравнению с исключительно личностным подходом.

Для того чтобы показать, как бессознательный комплекс может стать источником религиозного переживания, Юнг использует библейскую историю пророка Осии, набожного иудея, которому Бог приказал взять себе в жены проститутку (Jung, 1940, par. 32 / Юнг, 1991, с. 143). Эта история обычно рассматривается как метафора отношений между Израилем и Богом, но Юнг делает акцент на другом: то, что древние пророки считали божественным приказом, мы должны считать результатом действия комплекса. Другими словами, работая с эмоциональной жизнью другого человека, мы в то же самое время работаем с духовно важным измерением психики. Архетипическое измерение важно еще и потому, что с этого уровня может начаться обновление личности (а не только под действием терапевтических отношений).

Как должен реагировать терапевт, когда его просят поработать с женщиной, которая убила своих детей или собиралась это сделать? В драме Еврипида «Медея» описана примерно такая история об ужасающем преступлении. Медея – дочь колхидского царя Ээта, колдунья, которая может творить магию как в добрых, так и в дурных целях. Она любит Ясона, за которым замужем уже десять лет. Они живут в Коринфе, где люди боятся ее магической силы и жестокости. Ясон хочет развестись с Медей, чтобы жениться на дочери Креона – царя Коринфа: так он получил бы богатство и власть. Ясон – беспринципный человек, неспособный сопереживать другим. Он рационализирует свой поступок, говоря Медее, что бросает ее из-за детей, потому что они – варварские дети (рождены не гречанкой) и никогда не смогут стать гражданами Греции. На самом деле Медея просто больше не нужна ему, а ее гнев по поводу его предательства он называет глупой недальновидностью. Ясон не способен испытывать благодарность; чтобы помочь ему раздобыть золотое руно, Медея предала отца, она погубила дядю Ясона и расчленила собственного брата, к тому же все эти годы находилась далеко от родины, в чужой стране. Но Ясон не чувствует вины, он считает, что все это естественно для женщины, влюбившейся в такого великого человека, как он. В конце концов, он открыл для нее все блага и богатства греческой цивилизации. С нашей точки зрения, современный Ясон считался бы трудной нарциссической личностью [89] . После ухода Ясона Медея впадает в глубокую депрессию, постоянно плачет и желает умереть. Мало того, что Ясон покинул ее, она больше не чувствует себя в безопасности, она опозорена и отвергнута, она боится, что люди будут смеяться над ее жалким положением. И понимая, что творит зло, она отравляет будущую невесту Ясона и ее отца Креона. Затем, к нашему ужасу, Медея закалывает своих сыновей.

На архетипическом уровне комплекса Медея представляет тип мифической демоницы, убивающей детей; она является смертельным, пожирающим, негативным архетипом Матери. Нойманн (Neumann, 1949) утверждал, что страх быть убитым собственной матерью (а этот мотив довольно часто встречается в различных мифологиях) производит более глубокое чувство тревоги, чем эдипальный страх, описанный Фрейдом. Возможно, именно поэтому европейская культура так часто возвращается к этой истории. По мнению Клауса и Джонстона, история Медеи была хорошо известна уже в VIII веке до н. э. (Claus, Johnston, 1997, p. 3). С тех пор Медея становится персонажем множества стихотворений, философских размышлений, спектаклей, пьес, балетов и опер. Интересно, отмечают Клаус и Джонстон, что Софокл и Сенека характеризуют Медею неоднозначно. С одной стороны, она – ведьма, окруженная змеями и приготовленными ею же самой ядами, жрица темной богини Гекаты – покровительницы колдовства и всего необъяснимого. Но у богини есть и положительные качества; она – сподвижница и основательница городов. В одном из вариантов мифа Медея после смерти попадает на блаженные Елисейские поля – прибежище чистых душ – и там выходит замуж за Ахиллеса. Медея – очень сложный образ, и именно ее амбивалентность нам и интересна. Мы инстинктивно чувствуем присутствие образа Медеи в каждой человеческой душе. Под этим я подразумеваю не только способность пойти на все ради любви, но и страх перед незнакомцами.

Вернемся, однако, к теме детоубийства. Почему она убивает собственных детей, равно как и свою соперницу? Многое здесь строится на расчете; Медея понимала, что Ясон не любит дочь Креона и смерть девушки его не сильно ранит. И правда, Ясон никак не оплакивает ее смерть, но смерть сыновей должна причинить ему настоящую боль, и, если Медея хочет мести, она должна убить их. Только так она сможет заставить Ясона страдать так же, как страдает она. В то же время Медея и сама болезненно переживает смерть детей, поэтому, наказывая Ясона, она наказывает и себя. Но в этой ситуации она, по крайней мере, не чувствует себя пассивной жертвой. Я бы также отметил ее нарциссическую уязвимость; она говорит, что может стерпеть чувство вины, даже самое ужасное, но не может выдержать «смех врагов» (Vellacott, 1963, p. 41).

Еврипид очень тонко чувствует женский характер. Даже до предательства Ясона Медея остро осознает второстепенность женщин в греческом обществе. Она злится на то, что мужчины все контролируют, она не может вынести зависимости от мужчин. Медея говорит, что хотела бы сражаться, а не рожать детей. Она хотела бы сама родиться мужчиной и стать воином. Следовательно, утверждает Джекобс (Jacobs, 1998), именно ее ненависть к привилегированному положению мужчин помогла ей убить брата, а затем – собственных сыновей, любимцев отца. Медея понимает весь ужас того, что она собирается совершить, но гнев придает ей решимости (Vellacott, 1963, p. 50). Гнев одерживает верх над совестью и сознательностью.

Возможно, столкнувшись с современной Медеей, терапевт смог бы эмпатически понять ее гнев, хотя ничто не может оправдать того, что она собирается сделать. На человеческом уровне Ясон был для Медеи очень важным объектом самости, а его потеря была мучительно болезненной. Таким образом, ее гнев – это результат фрагментации при разрушении чувства собственного «Я». Но у этой истории есть и архетипическая подоплека, которая является ядром комплекса, захватившего Медею. Согласно мифу, сумасшедшая любовь Медеи к Ясону была делом рук богинь Геры и Афродиты [90] . То есть Медея стала рабой архетипических сил, которые не могла контролировать. В древности олицетворением этих сил были боги и богини. Их образы описывают определенные духовные качества внутри души и разные аспекты личности. Важно понимать их нуминозную хватку, чтобы понять напряженность сил, лежавших в основе комплекса, которым была одержима Медея.

Архетип Геры подразумевает настоятельную потребность быть женой. Гера символизируют силу брачных уз, требующую, прежде всего, верности и преданности. Ясон обещал Медее вечную любовь, и именно в этом – самый важный аспект Геры в психологии Медеи. В границах своей мифологии Гера постоянно чувствует себя униженной Зевсом, она все время мстит за его любовные проказы, потому что для нее брак – это не просто юридический договор, брак сакрален, а неуважение к брачным узам кощунственно. При этом Гера требует столь же сильной ответной преданности. Но хуже всего то, что Зевс спокойно обходится без Геры – он даже порождает Афину без ее участия, точно так же, как Ясон больше не нуждается в Медее, использовав ее в своих целях.