Чтение онлайн

Однако мы не собираемся сводить феномен гуру исключительно к идеализированному переносу; тому, кто ищет истинного учителя, может улыбнуться удача, и его, используя выражение Бабба (Babb, 1986), «искупительная встреча» может изменить жизнь, придав ей новый смысл. Санскритское слово гуру имеет сложную этимологию и может быть истолковано по-разному. Основные значения: тот, кто рассеивает тьму вокруг ученика, или тот, кто наполнен духовным знанием. Настоящий духовный лидер должен быть цельной, высокодуховной личностью, не мотивированной нарциссическими потребностями в самоутверждении и эксплуатации других. Он должен быть способен разбудить в другом человеке его собственное чувство божественного, открыть в нем внутреннего учителя и уберечь от многих подводных камней. В некоторых традициях гуру считается воплощением божественной любви, а переживание этой любви учеником может пробудить его и установить его связь с Самостью. Способность учителя вызывать божественную любовь, быть ее посредником, обладает мощной целительной силой. И тогда индивидуальная психопатология – материнский или отцовский комплекс, сопровождающийся презрением к себе и самобичеванием – может стать первым шагом на пути духовного развития. Однако потребностью в такой любви легко злоупотребить, и потому во многих восточных культурах ученик должен постоянно испытывать и проверять учителя, возможно даже на протяжении многих лет. Ученик должен получать подтверждения истинности учения на собственном опыте, а не просто слепо верить. В таком случае разочарование сводится к минимуму.

В процессе терапии идеализация психотерапевта – естественный процесс, если человеку нужно повернуть вспять свое развитие. В такие моменты терапевт должен поддерживать идеализацию как можно дольше, осознавая, что идеализация нужна для связи с божественным, и относясь к себе как к проводнику, должностному лицу, ответственному за установление этой связи. Терапевту очень важно избежать инфляции, причиной которой может стать идеализированная проекция. Так, например, можно мысленно пересылать проекцию «выше», куда она на самом деле направлена, при этом формально не отвергая ее. Постепенно человек начнет замечать все недостатки, ограниченность терапевта, начнет переосмысливать свою идеализацию и в итоге сможет увидеть терапевта таким, какой он есть. Связь с божественным не утратится, но уже не будет привязана к конкретному человеческому существу.

Обычно идеализация способствует тому, что терапевт начинает чувствовать себя особенным, поэтому многие не имеют ничего против такого переноса. Исключением может быть случай, когда родители терапевта в детстве запрещали ему чувствовать себя особенным или его чувство собственной важности приводило к зависти и ненависти других – тогда идеализация будет причинять ему неудобства. С другой стороны, терапевт, нуждающийся в идеализации для самоутверждения, будет всячески способствовать развитию такого переноса. Это аналогично процессу эксплуатации со стороны гуру, который был описан выше. Опасность снижается, если терапевт хорошо понимает психологический механизм идеализации и работает со своей нарциссической уязвимостью.

Идеализированный перенос заставляет человека видеть в терапевте источник духовной силы. И здесь нельзя не вспомнить о вкладе Фрейда. Осознав, что ищущие внешнего авторитета люди чаще всего подпадают под влияние тиранов и деспотов, в своих поздних работах он попытался демистифицировать и деконструировать все формы абсолютной власти. Фрейд считал, что человеческая потребность во внешнем авторитете – это потребность найти того, кто бы контролировал твои желания. И именно эту потребность он считал одним из источников религиозного чувства. Фрейд осознал, что на пике переноса пациенты считали его абсолютным властителем, поскольку они нуждались в совершенной любви и неоспоримой истине. Фрейд (Freud, 1927 / Фрейд, 1989) считал, что представления о божественном провидении или совершенном Отце – лишь иллюзии. Однако он понимал и наше амбивалентное отношение ко всякой власти и ко всякому авторитету; мы ценим поддержку, но не терпим запретов и ограничений, и мы понимаем, что истина, которую дает нам власть, слишком проста, чтобы быть правдоподобной. Это относится не только к общественным властям, но и попыткам навязать духовное руководство.

Ощущение близости зла может стать тяжелой проверкой для духовности терапевта [86] . Если терапевт принадлежит к иудейской или христианской традиции, то, основываясь на традиционных ценностях и библейских заповедях, он может ясно представлять, что такое зло. Однако многие терапевты, не принадлежащие к этим традициям, находят библейские правила слишком строгими, неспособными помочь в трудной ситуации. Такое недопустимое поведение в Библии описано весьма туманно, к тому же библейские нормы сильно привязаны ко времени написания этих текстов. Психотерапевт, не следующий той или иной религиозной традиции, не рассматривает зло с точки зрения абсолютного нравственного закона, в котором точно разведены понятия добра и зла. Встретив сложный случай, такой терапевт не будет знать, на что ему опереться. Оценка поведения всегда определяется пониманием того факта, что поведением управляют бессознательные факторы, не поддающиеся контролю со стороны сознания.

С точки зрения многих терапевтов понимание того, что есть зло – это просто человеческое суждение, называющее злом то, чего человек не хочет видеть, с чем не хочет сталкиваться на собственном опыте. Но стоит только злу возникнуть в процессе терапии, терапевт оказывается перед дилеммой. Ведь известно, что хороший терапевт не должен давать суждений. Кроме того, любое суждение во многом зависит и от личностных особенностей терапевта; мы приговорены клеймить в других то, что не хотели бы видеть в себе. Стоит только услышать о жестокости или насилии, ужасающей подлости, злокачественном нарциссизме или социопатии, делающих людей равнодушными по отношению к другим, суждения терапевта возникают сами собой. Именно к этим типам поведения обычно применяется слово «зло». Все это имеет свои психодинамические и социальные источники и может в итоге перерасти в радикальное зло. Тем не менее, прав был Руми, когда отрицал существование абсолютного, или метафизического, зла, первичного по отношению к разочарованию, страху, обманутым ожиданиям, боли и пр. (цит. по: Nicholson, 1950, p. 152).

Реакция терапевта на зло частично зависит от того, насколько он способен терпеть его, а это, в свою очередь, зависит от его личного опыта и прошлых взаимоотношений со злом. Так, например, кто-то может слишком чувствительно относиться к описаниям жестокого обращения с детьми, потому что сам в детстве это пережил. В таких случаях неизбежно активируется внутренний запас боли и гнева терапевта, что приводит к напряженному контрпереносу и неспособности эмпатически понять обидчика ребенка.

Реакция терапевта на зло зависит также от его убеждений и его точки зрения на то, должны ли мы принять зло как неотъемлемую часть реальности. Некоторые духовно ориентированные терапевты согласятся с Майстером Экхартом, который считал, что Бог – это вся бесконечность существования, в том числе и зло (которое есть часть Бога). Такая мысль, утверждающая единство всего сущего, встречается во всех мистических традициях. Принимать все как должное – значит не выносить суждений о реальности, зная о том, что за всем стоит высший разум. Согласны мы с Экхартом или нет, нам все равно придется примирить понятие зла с этим разумом. Мы не можем поддержать мысль о том, что зло – всего лишь иллюзия, но мы можем верить в существование тонкого, духовного измерения, которое управляет всей системой и которое мы можем интуитивно чувствовать. Данте называл этот уровень реальности «любовью, движущей звездами», другие же считают его безличным и беспристрастным. В любом случае духовно ориентированный терапевт должен видеть скрытый порядок и не считать все случайностью. А терапевт-атеист, возможно с экзистенциальным уклоном, будет отрицать какой-либо духовный субстрат реальности, но все равно будет говорить об утверждении жизни перед лицом зла, с которым нужно бороться.

Точка зрения терапевта на происхождение зла и побуждаемого им поведения важна постольку, поскольку от этого зависит его реакция. Некоторые считают зло врожденным и неизбежным – это подход «дурного семени», «ребенка Розмари» [87] . Другие считают, что от рождения мы обладаем лишь потенциалом для зла, которое может быть разбужено обществом и окружающим нас миром. В таком случае дурное (злое) поведение – результат детского развития. Если зло зависит от развития, то значит ли это, что оно производно и является результатом порчи чего-то изначально чистого? Вопрос спорный. Миллер (Miller, 1990), например, считает, что жестокость по отношению к другим является местью за жестокость по отношению к себе в детстве. Согласно такой точке зрения, все злые люди в детстве прошли через жестокое обращение, что привело к хроническому гневу и ненависти. Такие чувства невозможно контейнировать; их приходится высвобождать и как бы вываливать на других, заставляя их почувствовать себя на вашем месте. Демонстрируя свою абсолютную власть над другими, будучи скорее хищником, нежели жертвой, идентифицируясь со своими обидчиками, злой человек сводит к нулю возможность снова испытать ранний опыт ужаса и беспомощности.

Терапевты то и дело сообщают о пересказанных им снах, в которых зло оказывается глубоко укорененным в страдании. Например:

Это сновидение ясно указывает на то, что внутри зла всегда есть грусть, хотя непонятно, что первично, а что вторично и что чему является причиной. Ни то, ни другое мнение нельзя доказать, и каждый просто может выбрать то, что ему ближе. Однако с терапевтической точки зрения работать со злом очень трудно, если считать его врожденным. Гораздо легче относиться к злому поведению эмпатически, понимая, что оно является результатом проблем в развитии. В таком случае есть надежда, что терапия способна что-то изменить. И тогда необходимо как можно глубже понять другую личность.

С точки зрения психодинамики, злобное поведение можно рассматривать как результат неправильного развития, которое приводит к появлению внутрипсихических структур и комплексов, приносящих страдание. Слово комплекс я употребляю в юнгианском смысле, подразумевая под ним подсистему в психике, состоящую из обрывков воспоминаний, мыслей, образов, фантазий и эмоций, которые все вместе формируют автономный второстепенный центр сознания, что-то вроде субличности. У каждого комплекса – собственная программа и собственные способы удовлетворения потребностей. Негативный комплекс, состоящий из болезненных чувств и эмоций, может стать причиной поведения, нехарактерного для личности в целом. Наиболее важным представляется тот факт, что на мир и на других людей мы смотрим через призму наших комплексов, влияющих также на наши убеждения. Мы становимся сторонниками тех или иных религиозных (или политических) учений, которые согласуются с нашими внутренними ментальными структурами.