Чтение онлайн

Потом цветут цветы. Некоторые хозяева засаживают ими весь участок. Сперва кроваво-красные тюльпаны, голубые незабудки, нежные ландыши, пышные маки. В начале июня (в тех краях) пионы разных цветов: белые, розовые, бордовые. Аромат — бесподобный. Не насмотришься, не надышишься. Ближе к осени — разноцветные георгины, остроконечные гладиолусы, кое у кого — розы, тоже всяких цветов. На краю делянок пристраиваются крупные ромашки; ирисы, нарциссы. Держатся недолго, так как чересчур нежные, но зато прекрасные. Нравится мне ходить по защитной полосе. Не по той, что вдоль улиц, вернее перпендикулярно к ним, а по той, которая отделяет один коллективный сад от другого. Это целые лесные массивы. Входишь в лес, и сердце бьется чаще в предчувствии красоты. Чего только не увидишь тут! Стройные тополя, могучие дубы, высокие, величавее сосны, аккуратные ели, пышные лиственницы. Но всего больше нравится мне березка, очаровавшая меня еще в детстве. Белая березка с черными полосками, с длинными сережками….

Ходишь, смотришь, открытия для себя делаешь. Вышла как-то среди ночи из домика. Глажу: раскидистые клены, что стоят на краю нашего участка, в свете луны совершенно белые. Ну разве такое заметишь, если станешь безвылазно жить в городе?

Нет, не раскаялась я, что ушла от Юдиных.

Настроение было у меня покамест неплохое. Я надеялась: буду жить в саду, а к маме приходить в гости.

Но Юдины мне заявили: никаких гостей!

— Как это? — не поверила я своим ушам.

— Очень просто. Делать тебе у нас нечего.

— Но это же моя мать. Она меня хочет видеть, ждет.

— А нам по барабану, чего желаете вы обе. Мы здесь хозяева, ухаживаем за ней, и нам решать, кого пускать сюда, а кого нет. Это наша квартира!

— Но у нее же своя комната!

— А как ты туда попадешь, не входя в нашу квартиру?

— Но это же квартира, а не тюрьма! Или вы в тюрьму маму посадили за то, что она вам сад не отдает? (О том, что Родька не только по этой причине мучает тещу, я уж помалкиваю, чтобы изверга этого распутного не прогневить).

— Почему же в тюрьму? Встречайтесь на улице. Во дворе. Разрешаем. Но вызывай ее через балкон. В квартире нашей чтобы ноги твоей не было!

Это было настоящее варварство. Но я ничего не стала предпринимать без разрешения мамы. Было ведь пока еще не холодно. И ей следовало почаще выходить на улицу. Город Летний, как уже было сказано, промышленный, страшно загазованный. Но район, где поселились Юдины и мама, новый, удаленный от заводских корпусов, зеленый весь. Здесь было чем дышать.

Мы с мамой так и стали делать, как нам разрешили. Я приходила к дому, становилась под березкой, растущей у Юдиных под окнами, кричала громко:

— Мама! Мама! — как маленькая или заблудившаяся в каменных джунглях и кое-как нашедшая дорогу девочка. Встав с постели, мама выходила на балкон. Радовалась, завидев меня. Махала мне рукой. Просила подождать "маленько". Теплее одевалась (я навещала ее в основном по утрам, когда было еще прохладно) и спускалась ко мне. Мы садились во дворе на скамеечку. Сперва помолчим, повздыхаем. Вытрем слезы. Потом начинаем беседовать. Горевать, что по собственной глупости угодили в такой переплет. Но какой же нужно иметь изощренный ум, чтобы предвидеть, до чего могут докатиться некоторые люди, к томе же родная дочь?!

— Дочь-то она родная, да жена ему она, видать, неродная. Никто она в дому. Ноль без палочки. И ревнует тебя, дура.

Всякий раз при встрече я уговаривала маму позволить мне пожаловаться на Бродьку, куда следует. Ведь он так распоясался только потому, что мы управу на него не ищем. Пользуется безнаказанностью. А если его накажут, все будет по-другому.

— Порядка не будет, — твердила свое мама. — Мне будет еще хуже. Ты же уедешь, а я останусь с ними….

Я угощала маму яблоками, грушами, помидорчиками и огурчиками, которые приносила из нашего сада. Целые пакеты гостинцев отдавала ей, уходя к себе. Она меня потчевала печеньем, конфетками, доставая все это из своих карманов. Сладкое покупала она на собственные деньги. Был у нее пока что какой-то запас. И где-то прятала она денежки эти от хозяев.

Частенько, когда мы сидели с нею возле песочницы, в которой возились дети, Галина, собираясь на базар, приводила внука своего и уходила, поручив нам присматривать за ним. И мы присматривали, кормили всем, что у нас было. Но этот мальчик был очень непоседливый, так и старался удрать от нас подальше. И бегал страшно быстро. Он бежит, я за ним мчусь. Он нырнет в кусты, со стороны его совсем не видно (наверное, он так играл со мной). Я кручусь на месте, не зная, где его искать, как быть и что делать. Другие дети, что постарше, помогали мне его находить.

Умеет моя старшая сестра использовать родственников в своих интересах. Но я не сетовала сейчас на нее. Мама была рядом. А когда она около меня, любые трудности казались мне пустяком….

Однажды, когда я пришла к ней (а было, наверное, уже чеса три) и стала кликать ее, она, выйдя на балкон, сказала мне заговорщицким тоном:

— Айда скорей сюда! Дома никого нет. Посидим, чайком побалуемся.? Она открыла мне дверь. Я вошла в квартиру. Но не успела даже обувь снять — влетел в прихожую Бродька. Где он шлялся, неизвестно. Обнаружив в своем доме меня, взъярился. Начал выталкивать. Он толкает, а мама меня за руку держит, не отпускает. Я сперва пыталась ему сопротивляться и доказать, что так поступать нельзя, что он нарушает права человека, мои и мамины права. Но он меня не слушал, орал:

— Убирайся!

И что тут сделалось вдруг с мамой, всегда такой тихой и покорной. Она тоже стала кричать, обзывать зятя:

— Бандит! Углан! Обманщик! — и проклинать его, желая ему всяческих напастей. И палочкой своей ударять об пол. — Ты к матери-то своей ходишь! — пыталась она "достучаться" до его совести. — И она сюда тоже приходит. А дочь мою ко мне не пускаешь! Прав таких не имеешь, негодяй!

Не только я, даже мучитель наш опешил от таких ее слов. Топчется на месте и озирается, как зверь в клетке. Но вдруг я пришла в себя и ужасно перепугалась — за маму. Ей же нельзя было так волноваться!

— Мама! — закричала я. — Успокойся! Ложись в постель! Прими лекарство.

— А ты отстань от меня, Казанова! Донжуан! — это я сказала уже Родьке. — Сейчас уйду. Дай ей лекарство и воды. И запомни: если с нею случиться что-то сегодня, угодишь в тюрьму, я об этом позабочусь!

— Я сам знаю, что должен делать. А ты улепетывай отсюда, пока без синяков.

— Попробуй поставить…

Я вышла во двор, опустилась на скамейку, не в силах перевести дух, сердце колотилось, как сумасшедшее. Когда так сердце бьется, оставаться на месте просто невозможно. Я вскочила, спросила у женщины, которая в этот момент проходила мимо меня:

— Где тут милиция?

Она ответила на мой вопрос. Я поспешила в указанном направлении. Нашла, что искала. Но дверь с табличкой "Опорный пункт милиции" была заперта. Наверное, открывалась она по вечерам. А дело ведь было днем. Бежать еще куда-то, в районное отделение, которое находилось неизвестно где (я все же в этом городе была гостьей и понятия не имела, где такие учреждения расположены), мне не захотелось. Меня волновало сейчас другое: как там мама? Может, ей необходим врач? Вдруг ей стало плохо, а Родька и "скорую" не вызовет? — рассудив так, пустилась я в обратный путь. Села на скамейку возле маминого подъезда и сидела молча, тяжело дыша, пока мама не вышла на балкон. Когда она появилась наконец, в белом платочке, маленькая, сгорбленная, очень грустная, но не плачущая, я спросила у нее: