Чтение онлайн

— Как?! Только вы! А где же остальные? Где Зина с Вадиком? Где Танька со Славиком? Где вы их потеряли?!

Мы с Алей объяснили, что произошло. Галина расплакалась и стала меня упрекать:

— Почему ты не разыскала эту негодницу, Татьяну?!

— Вот еще! — возмутилась я. — Мы об этом не договаривались — разыскивать кого-то из взрослых и на аркане тащить в храм Божий! Да и где бы я ее искала? У нее же сегодня выходной. Она, возможно, к подруге какой-то укатила, которая живет неизвестно где.

— Ой, ой, ой! — рыдала сестра. И наконец я поняла, что ее так расстроило — Славик останется некрещеным. И мы с ним не встретимся на том свете!

Вот, оказывается, в чем дело. Галка верит в загробный мир, в Бога, стало быть. А ведет себя как настоящая безбожница. Ей нужно внука родного окрестить, чтобы на том свете с ним не разъединиться, но в церковь с мальчиком почему-то должен поехать кто-то другой. А она занята. С утра до ночи на рынке сидит. Торгует без выходных… Но не на базаре была она в этот раз. Бегала, высунув язык, по другим делам, как и в день моего приезда. Очень скоро известно стало мне, чем она занималась. Но об этом — пока умолчу…

Много слез пролила Галина в день Алиного крещения, зато сколько было радости в другой раз (это было позднее, а расскажу сейчас), когда, соскучившись по внуку, прибежала она к нему с огромным пакетом, набитым сладостями: плитками шоколада, печеньем, пряниками. Сунув в рот Славику сосательную конфетку, сгребла его в охапку, посадила себе на колени и принялась целовать, обнимать, по черной головке гладить и нашептывать что-то интимное ему на ушко. Такая ласка тронет кого угодно. Он сидит, не вырывается из объятий, не переставая грызть карамельку, умильно поглядывая на бабушку и бормоча что-то нечленораздельное, но явно сердечное. Я, как зачарованная, на них смотрела, не узнавая свою сестру. Выходит: есть на свете человечек, который и ее человеком делает. Не интересуется ее мировоззрением, чертами характера, поступками по отношению к другим людям, принимает такой, какая она есть. Получает то, что она дает, и большего не требует. Полное взаимопонимание было у нее с внуком, иными словами, психологическая совместимость.

Чего не скажешь об ее отношениях со старшей дочерью. Постоянно враждовали они между собой. Да еще, как на грех, бизнесом занялись сообща. Дочь вязала варежки, а мать их сбывала, заодно со своим товаром, и все старалась Татьяну надуть. По этой причине то и дело вспыхивали между ними ссоры. На сей раз молодая женщина пожаловалась мне на свою мать в ее присутствии. Достала из шкафа в прихожей шерстяные рукавички с красивым узором, связанные очень аккуратно, и спросила у меня:

— Как вы думаете, сколько это мое изделие на рынке стоит?

— Понятия не имею, — ответила я. — С тех пор, как перестала преподавать и получать зарплату, вещей себе новых, довольствуясь старыми, не покупаю ни в магазинах, ни на барахолке. А лишь бы только поглазеть и узнать, что почем, ни туда, ни сюда не хожу.

— Вот и я давно не была на толкучке, чем она, эксплуататорша эта, и пользуется. Дает мне за пару три пятьдесят. А с покупателей дерет, наверное, все десять!

— Но нитки-то мои! — огрызнулась "эксплуататорша". — И с ними, твоими перчатками, целыми днями на базаре маячу. Это тоже должно оплачиваться!

— С одним моим вязаньем?!…

Славику надоело сидеть на коленях у бабушки, переставшей его голубить. Он сполз на пол и, не выпуская кулек с гостинцами из рук, ускакал на кухню, топоча голыми пятками. Галина пропустила мимо ушей заданный дочерью вопрос. А та продолжала напирать на нее:

— С таким, как эти мои варежки, товаром не задержишься на рынке, если ничего другого не продаешь. Из сумки достать не успеешь — с руками оторвут! — уверенная, что я на ее стороне и поддержу в споре, рукодельница протянула мне рукавички. — Смотрите, тетя Юля, какие они! Двойные!

Я пощупала варежки, похвалила. Но Галина свою неправоту признавать не собиралась. И ведь нашла что сказать:

— Да, эти неплохие. Теплые. А те, что в прошлый раз я продавала, какие были? Одна женщина, померив, заметила: "Сквозняк гуляет в этом домике"!

— Ладно врать-то! Теперь, когда вещи уже нет, можно хаять ее сколько угодно. Вернула бы мне, если это был брак. Я бы сама поносила, а то хожу в штопаных.

— Сапожник без сапог, — изрекла мать, желая прекратить перебранку с дочерью. Поднялась со стула, постояла, задумавшись. Затем пошла к шифоньеру и принялась выдвигать один за другим ящики и вываливать их содержимое на письменный стол.

— Что ты делаешь? — закричала дочь, выходя из себя. — Положи все обратно! — придав своему лицу отрешенное выражение, Галина молчала и продолжала делать то же самое.

— Вот всегда так! — обращаясь уже не к матери, а ко мне, с отчаянием в голосе вскричала Таня. Я чувствовала: ей хочется на мать наброситься и затеять с нею драку. И если она не делает этого, то лишь потому, что стесняется меня. — Славик все разбрасывает. С утра до вечера приходится прибирать за ним. А эта явится, вечно шарит по шкафам. Все вверх дном перевернет и уйдет. А ты за ней потом порядок наводи! Что ты ищешь? Скажи наконец! — Татьяна уже еле сдерживала слезы. В ответ ни слова. Наверное, пожилая женщина думала, что молодая сама должна знать ответ на свой вопрос. Наконец Татьяна что-то вспомнила и осведомилась уже более сдержанно:

— Черные нитки, что ли? Клубок? — Галина кивнула.

— Зря роешься. Не найдешь. Нет его. Отвали. Дай поговорить с человеком!

… В их разборку я встревать не стала. Не сочла нужным стыдить племянницу за то, что она грубит матери. Еще в детстве испытала я на себе самой, как умеет старшая сестра доводить людей до белого каления, вынуждать такие поступки совершать, какие, не будучи взвинченным, человек сроду бы себе не позволил.

Убедившись, наконец, что дочь говорит правду, что нужного ей клубка на самом деле в шкафу нет, Галина, точно большой черный клубок, маленькая, толстенькая, на сказав на прощание ни слова ни мне, ни Татьяне, выкатилась из квартиры.

Я подошла к двери, раскрыла ее пошире и тоже молча стала смотреть вслед сестре. В обтрепанной шубе, в берете, который уже ни на что не походил, в подшитых валенках с загнутыми, как у клоуна, носками, медленно спускалась она вниз по лестнице. Вот один марш закончился. Переходя на другой, она повернулась ко мне лицом. На один миг. Такой несчастной, такой жалкой, как в этот момент, я давно ее не видела. На сей раз она, кажется, даже не притворялась. Но из-за чего, собственно, она так расстроилась? Что нитки, нужные ей, потерялись? Что дочка ей нахамила? Но ведь она сама вела себя не лучше, чем та. Нет, не в этом дело. И не на Таню злилась она в этот день, а на меня. За что? А за то, что ей недавно хорошо от меня досталось. И поделом. Но об этом она не посмела даже заикнуться. И я покамест умолчу.

Как только, насмотревшись на старшую сестру, закрыла я за нею дверь, племянница так и бросилась ко мне и, чуть не плача, поведала то, что не терпелось ей рассказать, но мать, с которой она не была откровенна, мешала. Оказывается, совсем недавно поссорилась молодая женщина со своим кавалером. Выслушав ее, не придала я этому событию большого значения:

— Поссорились — помиритесь.

— Нет, — безнадежным голосом продолжала Татьяна. — Он вернул мне ключи от моей квартиры и заявил, что больше встречаться со мной не станет.