Чтение онлайн

Так распрощалась я со школой. Детишки мои, брошенные мною "на произвол судьбы", получили возможность сравнить меня и как преподавателя русского языка, и как классного руководителя с другими педагогами, которые, не справляясь с трудным по составу классом, менялись у них чуть ли не каждый день. Поняли ребята, кто какой и какую допустили они ошибку, предъявив мне ультиматум. Но признаться в этом им было стыдно. Родители же этих девчонок и мальчишек, узнав о случившемся — не от меня, естественно, — пошумели, пошумели, да и смирились. Что им еще оставалось? Я же, получив расчет, сразу уехала. И не пожалела потом, что ушла. Теперь у меня появилась возможность к дочери ездить чаще, на мамином участке трудиться не по два месяца в году, а весь сезон, а главное: больше внимания уделять литературному творчеству, всерьез заняться которым мечтала я с давних пор.

Заканчивая разговор о школе, замечу: последний мой директор, подложивший мне "свинью", когда уже сам вышел на пенсию (и не по выслуге лет, как я, а по старости), извинился передо мной за тот, как он сказал, "опрометчивый" поступок…

Тем, что я раньше срока превратилась в пенсионерку, тут же воспользовались Юдины. Когда я вернулась от дочери, Лида, позвонив мне, сообщила, что Мила очень плоха, держится только на морфии и что, чтобы застать ее в живых, надо мне срочно ехать в Летний. Обливаясь слезами, помчалась я в кассу, купила билет на самолет. Телеграмму, чтобы меня встретили, посылать Юдиным не стала, решив, что от аэропорта до их дома сама как-нибудь доберусь. Вещей у меня с собой было немного.

Прилетаю, вся дрожу от страха. С дороги и сразу к маме, к постели умирающей сестры, — на это у меня духу не хватило. Думаю: Юдины меня вызвали, пусть они меня туда и ведут. Заявляюсь к ним: сидят веселые. Обрадовались, что появился повод выпить. Приглашают к столу. А дело было поздним вечером, засиживаться у них не стоило. Странным показалось мне их поведение.

— Чему, — спрашиваю Лиду, — ты радуешься? Как можно улыбаться, когда твоя родная сестра умирает, не дожив до 40 лет?

— Тому рады мы, — ответила Лида, — что ты приехала.

— Так пойдемте скорее к ней. Я же могу не застать ее в живых!

— Не торопись, успеешь. Она еще ходячая, — хитровато подмигнув мне, внес ясность Родька.

— Зачем же ты, Лида, по телефону сказала, что она лишь на наркотиках держится? Совсем умирает? Я же так переживала! Зачем оплакивать еще живого человека? Ведь нам предстоит оплакивать Милу, когда ее не станет. И надо душевные силы беречь.

В такие психологические тонкости Лида вникать не привыкла, но вину свою предо мной все же как будто почувствовала, хихикать перестала:

— Если бы, — заговорила она уже другим, извиняющимся тоном, — если бы я тебе так не сказала, ты же не приехала бы сейчас, а нам надо было, чтобы ты поспешила. Роде отпуск дали, мы с ним собрались в дом отдыха. А ведь за мамой и Милой кто-то должен ухаживать.

"Вот так молодцы! — подумала я. — Действуют в своем духе. Преподнесли мне очередной сюрприз"…

Когда наконец пришли мы втроем к маме, я поразилась, какая была у нее в квартире грязь. Уезжая от них с Милой прошлым летом, я навела в их доме идеальную чистоту. Освободила балконы от всякого хлама (целый день таскала на мусорку всевозможные коробки, ящики, старую обувь, которую уже давно никто не носил, а выбросить было жалко, какие-то тряпки), до блеска вымыла окна, двери, отдраила пол, мамино судно, унитаз, ванну. Этот порядок нужно было моим здоровым сестрам лишь поддерживать. Но ни Лида, ни Галина делать этого не стали. Получалось так: чтобы помыть полы в квартире, на которую и та и другая сестра претендовали, нужно было вызвать меня из другого города. Безразличие этих двух женщин к близким людям, попавшим в беду, меня просто бесило, и я не могла, к сожалению, этого скрыть. В ужас пришла, убедившись, что полы под кроватями и в углах комнат после моего отъезда никто не мыл, ни разу — чуть ли не за полгода!

— Пускай Юлька едет, убирается! Ей делать нечего, она же не работает, — так рассуждала Лида. Когда я призналась, что снова занялась творчеством, опять сотрудничаю как внештатный корреспондент в областной газете и что, уехав так внезапно, могу этой возможности лишиться, она, Лидия, пожав плечами, пренебрежительно заметила: "Подумаешь!".

Каждый день делала я влажную уборку во всей квартире (можно себе представить, что я чувствовала, ползая с тряпкой под кроватью, на которой лежала и стонала умирающая), готовила еду, кормила маму и сестру, мыла посуду, бегала по магазинам, набивая большущую сумку продуктами, таскала сдавать страшно тяжелые стеклянные бутылки из-под молока. То с пятого этажа прыгала вниз по ступенькам, то карабкалась вверх по крутой лестнице. Туда-сюда целый день. Обеспечивать больных должна была я не только съестным, но и лекарствами. И всюду: и в гастрономах, и в аптеках — приходилось подолгу стоять в очередях. А на эти самые очереди у меня уже нервов не хватало. Мне же было нужно торопиться домой, мало ли что там с мамой и Милой могло случиться, пока я отсутствую. Ночами мне отдохнуть не удавалось. Я спала в одной комнате с Милой, слышала каждый ее вздох и то и дело просыпалась

Помню, больше всего меня возмущало, что когда приходит в магазин или в аптеку инвалид или участник войны, его обслуживают вне очереди. "Но ведь он же ходячий, — думала я, — раз сам пришел и, значит, не так уж и болен, может и постоять". А когда ты ухаживаешь за лежачими и разрываешься на части, чтобы везде успевать, тебе никто не посочувствует. Только попробуй, сунься к кассе, обойдя очередь, что тут поднимется! С каждым днем раздражалась я все сильнее и сильнее. За два месяца (за январь и февраль) такой жизни до того дошла, что готова была уже на людей бросаться. И поняла наконец, что надо мне домой уехать побыстрее, иначе сама скоро свалюсь. А кто тогда за мною станет ухаживать? И потому еще нужно было срочно уехать, что предстояло мне через какой-то месяц снова в Летний вернуться, чтобы трудиться в мамином саду. Было просто необходимо хоть немного отдохнуть до начала весенних работ на участке, иначе разве такую нагрузку выдержишь? Ведь летом придется мне работать и дома, и в саду.

И все же, как ни крепилась, как ни сдерживалась, сорвалась я, однажды. Случилось это, к моему великому стыду, не где-нибудь на стороне, в магазине или в той же аптеке, а дома. Этому предшествовало такое событие. Неожиданно выяснилось, что Миле уже несколько месяцев не платят пенсию. Пока, заболев, она продолжала трудиться, ей пенсионное пособие выдавали вместе с зарплатой. А когда перестала ходить на работу, ей, само собой разумеется, перестали начислять зарплату, а заодно и пенсию. А чтобы начали ее обслуживать по месту жительства, нужно было переоформить документы, а для этого кто-то из родственников должен был посетить бухгалтерию той районной газеты, в штате которой она числилась. А находилась она, бухгалтерия эта, не в городе, где жила Мила, а в районе, в четырех часах езды от Летнего.

Я не стала рядится с сестрами, Лидой и Галиной, кому этим делом заняться, сама поехала в район. И до того я была перегружена бытовыми заботами, так измучена состраданием к Миле, что у меня уже плохо соображала голова. Не догадалась я даже, собираясь в путь, потеплее одеться, мамины валенки обуть, своих же у меня не имелось, напялила совершенно не греющие сапожки на высоких каблуках. А на дворе свирепствовал сорокаградусный мороз (дело ведь было в феврале) и ехать предстояло не в поезде, в теплом вагоне, а в автобусе, который посреди дороги взял, да и сломался. И стало в салоне холодно, как на улице. И что делать? И пешком в моих сапожках не дойдешь, и назад не повернешь. Машин, как назло, ни в ту, ни в другую сторону. Я чуть ноги себе не отморозила. Могла бы, простудившись, раньше неизлечимо больной сестры на тот свет отправиться. Слава Богу, водитель оказался опытный, сумел устранить поломку. Все обошлось, но тем, что несчастье со мной чуть было не случилось, я была просто потрясена и окончательно выведена из равновесия. Умереть вот так глупо или стать калекой — этого мне вовсе не хотелось.

Утром, перед тем, как выйти из квартиры, сообщила я сестре, куда еду и зачем. И как же она отреагировала на мои слова? Улыбнувшись печально, она промолвила:

— Не надо никуда ехать. Мне деньги не нужны.

Мы переглянулись украдкой с мамой, которая пошла проводить меня до двери, но больше ничего Миле не сказали. Не станешь ведь разъяснять человеку, доживающему последние дни, для чего понадобятся деньги, и даже очень большие, когда он умрет, и что когда это произойдет, родственникам задержанную пенсию уже не выдадут и на похороны не дадут ни копейки. Таковы порядки…

Когда я вернулась, Мила не спросила меня, как я съездила. Она поинтересовалась, не смогла бы я достать газету с программой телепередач. Этот ее вопрос застал меня врасплох, и я вышла из себя:

— Что же, я должна сию минуту еще куда-то бежать, добывать газету?!

Уступчивая Милочка поспешила меня успокоить:

— Не надо, Юля, не надо никакой газеты, обойдусь.

— А если не надо, — заявила я, — так вот и молчала бы про это!

— Уже, наверное, поздно, не удастся выписать, — стараясь не замечать моей "вспышки", вслух рассуждала Мила.