Чтение онлайн

Проводив вторую дочь и оставшись совсем одна, Любава словно окаменела. Кроме Ярослава, у нее больше не было детей и не было в жизни радости. Взор ее потух, в косе засеребрилась седина. Как потерянная, бывшая наложница бродила по терему, стараясь не заходить на княжескую половину, где, казалось, каждая половичка помнила шаги ее детей и каждая мелочь напоминала о них - гордом красавце Мстиславе, нежной и веселой Сбыславе, кроткой Предславе. Оставался только Ярослав, но он, гордый своим старшинством и званием удельного князя, о матери не думал. Нелюбимая жена-венгерка болела, родив в очередной раз мертвого ребенка, а он тем временем трепал юбки владимирским девкам.

Однажды Любава случайно наткнулась на Святополка. Великий князь только что воротился из поездки в Печерский монастырь, где читал новые отрывки Несторовой «Повести временных лет» и беседовал с игуменом. Он шел по терему просветлевший душой и ликом, когда дверь распахнулась и навстречу шагнула Любава.

–  Ты?
– Святополк нахмурился, разглядывая женщину.
– Ты почто тут? Просить меня о чем хотела?

Любава отпрянула, поднимая руки ко рту. А потом охнула и повалилась князю в ноги.

–  Ой, господин мой! Князюшка светлый! Смилуйся надо мной, горемычной!
– запричитала она, обнимая его колени.
– О милости прошу!

–  Любава?
– Князь мгновение стоял, как окаменел, а потом склонился и поднял женщину.
– Любава?.. Да ты что? Что с тобой?

–  Ой, князюшка, смилуйся надо мной, - всхлипнула она.
– Не томи душу, не рви сердца!

Руки ее знакомо обвились вокруг его шеи. Святополк воровато оглянулся, подвел женщину к скамье, усадил и присел рядом. Любава приникла к его груди.

–  Да ты что? Что приключилось-то?
– допытывался князь.
– Али вести пришли худые?

Любава не сразу справилась с собой, отерла щеки концом убруса.

–  Прости меня, светлый князь, - спокойнее, хотя и дрожащим голосом, заговорила она.
– Позволь уехать домой, в Новгородчину. Нет мне жизни здесь! Отпусти!

Святополк ахнул. Любава не расставалась с ним почти тридцать лет - с тех пор как первый раз прижал к груди ее, шестнадцатилетнюю. Она всегда была рядом - страстная, любящая, мудрая, иногда твердая и суровая. С нею он советовался, ее долго считал своей женой и не женился лишь потому, что другие князья, женатые на княжнах, принцессах и боярышнях, потешались над его любовью, и это ранило его душу. После того как появилась половецкая хатунь, между ними пролегла трещинка, которая расширилась смертью Мстислава, но половчанка умерла, а преданная Любава осталась. И вот…

–  Ты что?!
– воскликнул Святополк, когда смог говорить.
– Взаболь решилась?

–  Взаболь, княже! Дюже больно мне тут, - вздохнула Любава.
– Дети мои разлетелись по свету, никого мне не осталось на старости лет. Ты меня не любишь… Почто мне одной стариться? Ворочусь к себе в село. Там братья мои остались. Возле них проживу…

–  Нет!
– вырвалось у Святополка.

–  А нет, - по-своему поняла его Любава, - так к Ярославу отпусти. Чай, родной сын, матери за порог не выгонит…

–  Нет, - тверже повторил Святополк и сам подивился своему решению.
– Ты останешься здесь.

–  А Варвара твоя? А дите? Княжич ведь будет…

–  Варвара - она мне жена и чадо мое у нее, - кивнул Святополк.
– А ты… Яне могу представить, что тебя не будет рядом!

Любава вздрогнула. Как давно она не слышала таких слов от своего князя!

–  Так ты, - женщина подняла на него заблестевшие глаза, и лицо ее преобразилось, осветившись и став моложе, - ты меня любишь?

–  Люблю, хоть моя. И любить буду, - вздохнул Святополк.

В конце лета зазвонили колокола на Святой Софии и во всех монастырях. Бирючи скакали по улицам Киева, спускались в Подол и мчались по селам и ближним городам, а в самом Верхнем городе народу выкатывали бочки вина и хмельных медов. Киев праздновал - у великого князя Святополка Изяславича родился сын, нареченный Брячиславом.

Иванку в сельцо весть о рождении княжича принес дружинник, ездивший в город по делам. Радуясь за князя, Иванок тоже выставил для своих дружинников и холопов меда, но, хотя следом же примчался гонец от Данилы Игнатьевича с приглашением на почетный пир, он не отправился в Киев - в начале лета Зелга ему самому подарила сына, которого Иванок назвал Мстиславом в память о друге-княжиче.

Медленно, но неотвратимо годы брали свое. Данила Игнатьевич привык не считать прожитых лет - то княжеские, то военные заботы, то своя боль мешали ему замечать бег времени, поэтому старость подкатила неожиданно.

Она заявила о себе не болезнями и старческой немощью - телом старый боярин был по-прежнему крепок и силен. Но душа его ослабла и жаждала покоя. Ночами стали донимать тревожные тяжкие видения - то первая жена, от которой остались у него земли и усадьбы в Черниговской земле, как живая стоит и смотрит в самое сердце, то приходили старшие дети - первенец Иванок и доченьки, такие, как он запомнил их. Потом мелькали иные лица - друзья, павшие в бою, убитые вороги… Иногда являлись холопы, которых он велел за провинности мучить, а иных до смерти; девка, утопившаяся после того, как он насильно увел ее из родительского дома, разлучил с женихом и принудил к блуду; две юные рабыни-половчанки, двойняшки, у которых он зарубил брата и старуху-мать и которых потом отдал своим дружинникам на забаву; закуп, обращенный им в обельного раба [47] ; русские же люди, черниговцы и полочане, которых он сек в угоду князю и потом гнал в полон… Иногда снился Иванок Козарин - вросший в кровь и кость приемный сын, которого он сам предал и прогнал, испугавшись для себя княжеской немилости. Сейчас парень прощен, взял сельцо в подарок, живет с молодой женой, но чувствуется, что не простил он боярского гнева.

Просыпаясь, Данила Игнатьевич долго молился, стал часто ходить в церковь, носил дорогие дары, но душа продолжала болеть. Просыпаясь ночью от страшных снов, боярин до света лежал без сна и слушал тишину терема. Она пугала его - мертвая, почти могильная тишина. Точно так же стала пуста его жизнь, и точно так же пугала его темнота. Кричи не кричи, никто, кроме холопов, не прибежит, а что возьмешь с холопа?

А жизнь, как назло, текла бурная и своевольная. В низовьях Днепра и Дуная половцы были разбиты и сломлены, мелкие ханы блюдут с Русью мир из страха тоже быть разгромлеными. Но живы были другие враги Руси. Девять лет назад стучавший саблей в Золотые ворота Киева хан Боняк собирал силы и однажды летом появился в окрестностях Переяславля. Разрушив приграничные крепостцы, он прорвался к Зарубу, защищавшему устье Трубежа. Здесь были поселены торки и берендеи. Они вышли против половцев, но были разбиты. Однако Владимир Мономах вовремя узнал о нападении. Он собрал дружины, вывел их на Боняка - и тот еле успел уйти, спасаясь от русских ратников. Но с этого времени всем стало ясно, что недолгий мир с половцами закончился. Одни степняки пришли на смену другим.

Жизнь не останавливалась. Митрополит Николай поставил во Владимир-Волынский нового епископа Амфиловия, в Переяславль-Русский - Лазоря, а Мину - в Полоцк. Во Владимире-Волынском умерла долго болевшая жена Ярослава Святополчича. Узнав об этом, Святополк Изяславич, не долго думая, послал в Польшу зятю Болеславу Кривоусому гонца с просьбой отдать за Ярослава его сводную сестру.

Болеславу как раз необходим был союзник - его единокровный брат Збигнев, незаконный сын Володислава Германа, затеял мятеж, - и он согласился. А в самом Киеве Варвара Комнина понесла второй раз…

В те дни Данила Игнатьевич и пришел к князю Святополку.

Тот боярина не ждал, читал греческие книги, которые привезла с собой на Русь новая княгиня. С годами его острое зрение не притупилось, и он мог по полдня просидеть, переворачивая листы пергамента. Выслушав доклад о приходе боярина, князь со вздохом закрыл книгу и повернулся к гостю.

Данила Игнатьевич тяжело поклонился, войдя, и распрямился нарочито медленно. Святополк Изяславич смотрел на него спокойно и выжидательно - не любил, когда его отвлекали.