Чтение онлайн

Захар поморщился, вздохнул, отнял руку, взял чашку и отхлебнул чая.

— Ну вот дался тебе этот номер телефона. Я же его потом все равно у Настасьи Капитоновны взял. Правда. Не у Ирины взял, а у твоей бабушки. Можешь спросить. Так какая разница — когда?

— Какая разница?! — весь этот варившийся у нее в мыслях в последнюю пару месяцев мелодраматизм снова закрутился на полную катушку. И сейчас выплеснется. — Знаешь, как это выглядело со стороны?!

— Как?

— Потрахались и разбежались! Мы занялись сексом в первые же два часа знакомства! Потом только этим и занимались еще несколько дней!

— Неправда. Мы еще на снегоходе катались. И я тебе на лыжах предлагал, а ты сама отказалась.

— А потом мы просто разошлись — каждый своим путем! — Уля уже почти кричала. — Знаешь, как это выглядит с моей стороны?! Что ты получил секс, и больше тебе от меня ничего было не надо! И сейчас, когда мы случайно снова встретились — тебе снова от меня кроме секса ничего не надо! И… — она шумно выдохнула. — И я даже не говорю, что это плохо. Мне просто надо знать. Это так? Это так, Захар?!

Уля с отвращением чувствовала, что у нее на глазах появилась влага. Фу такой быть, Ульяна Лосева! Северу за тебя стыдно!

Захар, сидящий напротив, смотрел на нее совершенно ошарашенно. Наступила вдруг какая-то странная и неожиданная тишина, и звуки в ней слышались предельно отчетливо. Вот стукнула о стол поставленная чашка. Вот Уля громко и неэстетично шмыгнула носом. Вот шаркнули по полу ножки стула, когда Захар встал.

Он подошел к ней. Ульяна еще успела разглядеть вышитой по самому низу его футболки какой-то маленький логотип — а потом Ульяну подняли за локти. Захар прижал ее к себе. И обнял.

— Слушай, я даже не подозревал, что… как это все… выглядит со стороны. Все же не так. Совершенно. Извини. Правда, извини.

Этих нескольких слов оказалось вполне достаточно, чтобы из Ули все-таки потекли слезы. Вместе с соплями. Она честно пыталась сдерживаться, потому что Захар где-то наверху совсем потерянно бормотал:

— Уль, ну ты чего… Ну не плачь… Ну пожалуйста… Ну У-у-у-уля…

Но, самое главное, рук не разжимал, обнимал. Потом погладил по голове. От этого Уля захлюпала еще сильнее.

В конце концов она, совершенно измочив на груди его футболку, успокоилась. Захар глубоко вздохнул.

— Слушай… Ну с телефоном правда глупо получилось, признаю. Знаешь, почему я так… ну так сделал?

— Почему? — икнула Ульяна.

— Я растерялся, — Захар прижался губами к ее виску. И туда заговорил. — Ну реально, я никогда вот так… У меня так в первый раз и… Я с тобой собственный рекорд побил — вот чтобы через два часа… А ну тихо, куда?! — он прижал к себе дернувшуюся Улю.

— Я не такая! — нелепо возмутилась она.

— Я знаю, что не такая, — его рука снова успокаивающе заскользила по ее голове. — Вот именно поэтому я и тупанул. Ну не было у меня никогда таких, как ты.

— Каких это — таких? — икота все никак не проходила.

Он отвел от ее уха прядь волос.

— О-бал-ден-ных.

Она не придумала ничего умнее, чем поднять к нему зареванное лицо — а пусть любуется! — и недоверчиво спросить:

— Правда?

— Правда, — Захар чмокнул ее в кончик наверняка опухшего носа. — Ты мне когда вломила — там, в кафе — я думал, что вообще не очухаюсь. Думал-думал, не знал, как к тебе теперь подступиться.

Уля слушала Захара, смотрела в серьезные серые глаза — и чувствовала, что начинает глупо улыбаться. Как та самая школьница, которую позвал в кино тот самый мальчик.

— Думал обо мне?

— Постоянно.

Чем она чувствовала, что Захар говорит правду — Уля не знала.

Но она ему верила. И замерла в его руках, такая счастливая-счастливая.

Вздохнула глубоко, подняла лицо и коснулась губам шеи

Захара. Он тоже глубоко вздохнул.

— Вот зря ты так делаешь…

Ульяна улыбнулась ему туда же в шею — а потом коснулась еще раз, но уже с языком.

Захар снова судорожно вздохнул — а потом прижал ее к себе совсем плотно. Демонстративно. Ему уже снова было что демонстрировать.

— Знаешь, сколько у меня фантазий накопилось за то время, пока ты… пока я… ладно, пока я сам, как идиот, тупил?

— Сколько?

Он дернул пояс на ее халате.

— Сейчас начну показывать.

Захар проснулся первым. Сладко, с чувством потянулся. Задел ногой ногу Ульяны, но она не шевельнулась даже. А он повернулся на бок, подпер голову рукой и принялся любоваться.

Вчера не до того было. А раньше как-то и в голову не приходило. Зато теперь пробило.

Ну она же правда такая… Разглядывать хочется.

Например, эти так смешно и как-то по-детски оттопыренные губы — достаточно пухлые, но эта пухлость естественная. Чистая светлая кожа. Брови и ресницы не черные, но для такой блондинки, как Ульяна — довольно темные. И — блондинка, да-а-а-а. Захар коснулся густой россыпи волос на подушке. Гладкие какие… В такие и пальцы запускать, и на кулак намотать…

Сон сполз окончательно. Не все, ой, не все они вчера фантазии реализовали. Правда, не факт, что фантазию с волосами, намотанными на кулак, Уля позволит ему реализовать.

Картинка вспыхнула перед глазами совсем ярко. И рука Захара сам собой потянула одеяло с женского тела.

А ведь она может позволить. Встанет на четвереньки, прогнется и позволит ему намотать эти шикарные золотые волосы на руку. А если он дернет — послушно прогнется еще сильнее. Она вообще очень послушная. Особенно вчера была. Все-все позволила, до чего у Захара вчера руки дошли. Они, правда, не до всего дошли, но то, что он вчера хотел получить — он получил.

Захар любил послушных женщин. И терпеть не мог, когда с ним спорили. Особенно в постели. Он уже достаточно большой мальчик, чтобы понимать, как устроена женщина, и где у нее кнопка.

Так что не о чем тут спорить. Я знаю, как сделать нам хорошо.

Ульяна не спорила. В постели, по крайней мере. Голая она была сладко послушной. Все позволяла. Такая покорная и на все согласная. И такая открытая в проявлении эмоций.

А потом — раз! И в покорно всхлипывающей под ним девушке что-то прорывается — как разряд молнии в грозовом облаке. И она вдруг резко выгибается под ним, впивается ногтями в спину, в задницу — и гортанно вскрикивает: «Глубже! Сильнее!».

Или вдруг толкает его в грудь руками, заставляя перевернуться на спину. И седлает, и начинает так двигаться, что у него темнеет в глаза — от вида ее обнаженного тела, от того, как оно играет, как она вдруг опускается ниже, трется сосками о его грудь, глухо постанывая — а потом вдруг впивается зубами в его шею, оставляя смачный синяк.