Чтение онлайн

Он устроился на пластиковом стуле у стены и не сводил глаз с сына.

В палате было полутемно. Только ночник у кровати и лампы в коридоре через матовое стекло. Мирон дышал тяжело, но уже ровнее. Температура начала медленно спадать.

Я сидела рядом и только тогда поняла, насколько меня трясёт.

— Ты сама горишь, — сказал Артём тихо.

— Нормально.

— Врёшь.

Удивительно, как некоторые вещи не меняются даже на фоне капельницы в детской руке.

Он встал, снял с себя свитер, накинул мне на плечи.

— Не надо.

— Надо.

Я не стала спорить.

Просто потому что не осталось сил.

Через какое-то время он вышел в коридор, вернулся с двумя стаканами кофе из автомата.

— Держи.

— Я не хочу.

— Пей.

— Не могу.

Он присел рядом на край стула.

— Ева, если ты сейчас свалишься, легче никому не станет.

Я взяла стакан.

Пальцы у нас соприкоснулись.

И это оказалось почти невыносимо.

Потому что всё ещё было слишком живым. Даже здесь. Даже сейчас.

Мы сидели молча. Пили мерзкий больничный кофе. Смотрели на сына. И в этой тишине было больше близости, чем в сотне разговоров о “порядке общения”.

— Я думал, сдохну, пока ехал, — сказал он наконец.

Я медленно подняла на него глаза.

Он смотрел на Мирона.

— Когда ты сказала “температура”, у меня всё внутри оборвалось. Я понял, что не выдержу, если с ним… — он осёкся, сжал челюсть и не договорил.

Мне тоже не хотелось слышать до конца.

— Всё будет хорошо, — прошептала я.

Он кивнул.

Но не потому что поверил.

А потому что это была единственная фраза, за которую сейчас можно было держаться.

К утру стало легче.

Немного.

Температура спала. Мирон уснул глубже. Врач сказал, что, скорее всего, вирус, но нужно наблюдать. Не паниковать. Оставаться ещё на сутки. Для молодой матери это звучит как “не дышите”. Но по сравнению с ночью я уже была готова считать это хорошими новостями.

Мама приехала утром с сумкой еды и свежими вещами. Увидев Артёма в палате, она замерла на секунду. Потом просто кивнула. Ни упрёка, ни напряжения. Как будто все мы уже слишком устали от войны, чтобы сейчас меряться правотой.

— Иди умойся, — сказала она мне. — Я посижу.

Я вышла в туалет, и только там, над раковиной, до меня дошло, как я выгляжу. Глаза красные, волосы торчат, кожа бледная, губы искусаны. Чужая женщина. Женщина, которая больше не умеет быть красивой, потому что материнский страх выжег из неё всё декоративное.

Когда я вернулась, мама держала Мирона на руках, а Артём говорил с врачом в коридоре. Я видела их через приоткрытую дверь. Врач что-то объяснял по анализам, а Артём слушал так, будто сейчас у него в руках не лист бумаги, а карта чужого минного поля. Предельно собранно. Предельно внимательно.

И меня вдруг прошило очень простое осознание:

если бы я сказала ему сразу, он был бы именно таким с самого начала.

Не идеальным.

Не лёгким.

Но включённым.

По-настоящему.

А я этого не дала.

От этой мысли стало так больно, что захотелось удариться лбом об стену.

Я отвернулась.

Не сейчас.

Потом.

Разберусь с чувством вины потом.

Сначала сын.

Днём Артём почти не уходил. Только пару раз на звонки. И всё равно возвращался быстро, как человек, который физически не может быть в другом месте.

Он менял подгузник под наблюдением медсестры.

Спрашивал, можно ли уже немного воды.

Сидел у кроватки, пока Мирон спал.

И несколько раз я ловила один и тот же его взгляд.

Тот, который мужчина не может подделать.

Взгляд отца, увидевшего, насколько хрупка жизнь его ребёнка.

Ближе к вечеру, когда Мирон окончательно успокоился и мы обе — я и моя паника — выдохнули, Артём сел рядом со мной у окна в коридоре.

Впервые за сутки мы оказались без врачей, без маминых шагов, без писка приборов между нами. Просто двое взрослых, уставших до костей, и стеклянный больничный свет.

— Спасибо, что позвонила, — сказал он.

У меня сжалось горло.

— Я не могла не позвонить.

— Могла.

Да.

Могла.

Я это знала.

— Не в этот раз.

Он долго смотрел на меня.

Потом вдруг спросил:

— Ты бы позвонила, если бы не любила меня?

Вопрос был жестоким.

Несправедливым.

И при этом слишком точным.

— Это было не про тебя, — сказала я.

— Я знаю. Но всё равно ответь.

Я отвернулась к окну.

— Не знаю.

Он кивнул.

Как будто и так всё понял.

И именно это меня убивало.

Вечером, когда мама уехала домой за вещами, а Мирон наконец уснул без всхлипов, мы с Артёмом остались в палате одни.

Сын спал в прозрачной кроватке, маленький, тёплый, с пластырем на ручке. Я сидела на краю кровати и не могла отвести от него глаз. Наверное, если бы могла, всё равно не стала бы. После такой ночи хочется просто смотреть и убеждаться, что ребёнок дышит.

Артём стоял у окна.

Спиной ко мне.

Руки в карманах.

Тот самый силуэт, от которого у меня когда-то срывалось дыхание ещё до прикосновения.

— Лера не моя женщина, — сказал он вдруг.

Я моргнула.

— Что?

Он не обернулся.

— Раз уж ты так на ней зациклилась.

Я тихо усмехнулась.

— Очень вовремя.

— Лучше поздно, чем ты будешь продолжать из-за неё выжигать себе мозг.

— Я не выжигаю…

— Ева.

Я замолчала.

Потому что кому он это говорит. Мне. Которая чуть не разорвала бедную женщину взглядом только за то, что она стояла у его машины.