Чтение онлайн

Он всё-таки повернулся.

Лицо уставшее. Складка между бровей глубже обычного. В глазах — ночь без сна и что-то ещё, похожее на усталую прямоту.

— Она действительно консультант. Была. Сейчас почти нет. И да, она пыталась зайти ближе. Не как специалист.

У меня неприятно кольнуло под рёбрами.

— И?

— И я не пустил.

— Почему?

Он смотрел очень прямо.

— Ты серьёзно спрашиваешь?

— Да.

— Потому что, даже когда тебя не было рядом, внутри меня не было места для другой женщины. Довольна?

Нет.

Конечно, нет.

Потому что от этих слов стало не легче, а хуже.

Слишком поздняя верность — тоже форма боли.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я тихо.

— Потому что хочу, чтобы ты хоть в этом не строила на мне лишних стен.

Я провела ладонью по лицу.

— А в остальном можно?

Он горько усмехнулся.

— В остальном ты и так мастер.

Это было почти сказано без злости.

Почти по-прежнему.

Мы оба это почувствовали и замолчали.

Потом он вдруг сел рядом.

Не слишком близко.

На безопасном расстоянии, которое само по себе уже было жестом.

— Я не жил эти месяцы, — сказал он тихо. — Просто функционировал. Работа, встречи, бумаги, звонки. Всё на автомате. Пока не узнал о Мироне, мне казалось, что я просто переживаю развод. А потом понял: я вообще всё это время не переживал, я как будто ждал удара, о котором не знал. И когда увидел его… — он сглотнул. — Меня просто разорвало.

У меня защипало глаза.

— Не надо.

— Почему? — Он повернулся ко мне. — Почему тебе всегда можно говорить то, что болит, а мне нет?

Я резко вдохнула.

Потому что если ты начнёшь говорить правду до конца, я не выдержу.

— Потому что я устала от боли, — прошептала я.

— А я нет? — Он усмехнулся коротко, безрадостно. — Ева, я каждый день прихожу в дом, где нет вас. И это как заходить в красивую могилу.

Слёзы подступили так резко, что я отвернулась.

— Перестань.

— Не могу.

— Можешь. Ты же умеешь жить по графику. По протоколу. По правилам.

Он схватил меня за запястье. Не резко. Но твёрдо.

— Думаешь, я так живу, потому что мне это нравится? — Голос стал хриплым. — Я так живу, потому что если позволю себе ещё хоть немного тебя хотеть, тебя любить, тебя трогать, я снова сломаю всё.

Я закрыла глаза.

Потому что его пальцы на моей коже уже были слишком сильным воспоминанием.

— Отпусти.

Он сразу разжал руку.

И это — вот эта способность отпустить по первому слову — почему-то ударила ещё сильнее, чем если бы не отпустил.

Ночью в больнице я почти не спала.

Мирон дремал урывками. Пискнул — я проснулась. Заворочался — уже сижу. В палате было душно. Подушка пахла хлоркой и чужим домом. Артём, кажется, тоже не спал. Я несколько раз видела, как он встаёт, проверяет сына, поправляет одеяло, тихо говорит с дежурной медсестрой.

Под утро я всё-таки провалилась в какую-то рваную дрему.

И мне приснилось то, чего никогда не было.

Наш дом.

Тот самый, в котором мы жили сразу после свадьбы.

Светлая кухня. Весеннее солнце в окне. Я стою с ребёнком на руках, а Артём подходит сзади, целует меня в шею и шепчет:

— Дай мне сына, ты поешь спокойно.

Это было так просто.

Так обыденно.

Так невозможно.

Я проснулась в слезах.

Настоящих.

Тяжёлых.

Мирон спал. Артём стоял у окна с телефоном в руке и, видимо, сразу заметил, что я проснулась.

— Что?

Я быстро вытерла лицо.

— Ничего.

— Опять врёшь.

— Не начинай.

Он подошёл ближе.

Сел на край кровати.

— Сон?

Я удивлённо вскинула глаза.

— Откуда ты…

— У тебя лицо такое только после снов про то, что могло бы быть.

Господи.

Ну почему он всегда так точно?

Я сжала одеяло в пальцах.

— Уйди.

— Нет.

— Пожалуйста.

И, наверное, он услышал именно то, чего я сама не успела скрыть: не злость, а беспомощность.

Поэтому не ушёл.

Только спросил очень тихо:

— Там был я?

Я кивнула.

— И Мирон?

Снова кивок.

Он опустил голову, провёл ладонью по лицу и вдруг рассмеялся. Тихо. Безрадостно.

— Отлично. Мы дошли до того, что теперь оба живём в жизни, которой нет.

У меня дрогнули губы.

— Не надо.

— Что “не надо”? Назови мне хотя бы одну причину, почему нам сейчас нельзя просто признать, что мы оба всё ещё там.

Я резко села.

— Потому что нельзя строить вторую попытку на одном больничном страхе!

— Я не про больничный страх.

— А я про него! Потому что сейчас мы оба на нервах, на адреналине, на сыне, на бессоннице, на всём. Это не почва для решений.

Он посмотрел на меня долго.

Потом кивнул.

— Хорошо. Тогда скажи мне это через месяц. Тем же голосом. В тех же глазах.

Я отвела взгляд.

Потому что именно этого и боялась.

Что через месяц, когда кризис схлынет, любовь никуда не денется.

Нас выписали через два дня.

Когда мы выходили из больницы, Мирон мирно спал в конверте, а я чувствовала себя так, будто вернулась не просто домой, а с края чего-то очень чёрного и холодного.

Артём всё организовал сам.

Машину.

Лекарства.

Повторный приём.

Даже увлажнитель и термометр в детскую, потому что “этот у вас врёт на полградуса”.

Я смотрела на него и думала о двух параллельных реальностях.

В одной я благодарна.

В другой — бешусь от того, как естественно он снова берёт управление.