Чтение онлайн

Он усмехнулся.

Не зло.

Почти с усталым презрением к самому себе.

— Вот и я не знаю, Ева. Так что пока вот так. По графику. По правилам. По минимуму.

— Ты злишься.

— Да.

— На меня?

Он посмотрел на Мирона, который лежал у него на коленях и деловито пытался съесть собственный кулак.

— На себя тоже.

Тишина.

Потом он добавил:

— Но это хотя бы безопасно.

Слово “безопасно” ударило точно в солнечное сплетение.

Потому что это было моё слово.

Моя мантра.

Моя причина.

И теперь он вернул его мне как холодный нож.

После его ухода я долго сидела одна.

Мирон уснул быстрее обычного — прогулка, купание, сытый живот сделали своё дело. В квартире было тихо. Только часы на кухне тикали слишком громко. И я вдруг поймала себя на пугающей мысли.

А что, если мы оба всё делаем “правильно” и именно этим добиваем то, что ещё живо?

Я любила его.

Он любил меня.

У нас был сын.

Но между нами стояли ошибки, гордость, страх и память о боли.

Можно ли через это перейти?

Или некоторые истории и правда созданы для того, чтобы разорвать людей, даже если они друг другу — целый мир?

Я подошла к кроватке Мирона, погладила сына по мягкой щеке и шепнула:

— Что нам делать, маленький?

Он спал.

Не ответил.

А я стояла в темноте и впервые за долгое время позволила себе признать: я больше не уверена, что знаю, где для нас спасение.

Болезнь ребёнка всегда делает всё остальное неважным.

Любовь, гордость, суды, бывшие браки, ревность, недосказанности — всё слетает, как дешёвая штукатурка, когда у твоего младенца вдруг поднимается температура.

У Мирона всё началось вечером. Сначала он просто был вялый. Не улыбнулся, когда я наклонилась к нему после сна. Ел неохотно. Капризничал на руках и почти сразу снова засыпал. Я списала это на погоду, зубы, скачок роста — на весь тот стандартный набор материнских попыток не впадать в панику от каждого нового звука.

А потом он стал горячим.

Я приложила губы к его лбу и сразу похолодела.

Нет.

Только не это.

Термометр показал тридцать восемь и две.

У меня задрожали руки.

— Мам! — крикнула я так, что сама себя не узнала.

Она прибежала мгновенно.

И дальше всё превратилось в кашу из движений, ватных мыслей и сжатого до игольного ушка мира: свечка, врач, вода, одежда, телефон, подгузник, снова термометр.

Температура росла.

Мирон плакал уже не по-детски надрывно. Так, будто болело всё крошечное тело.

Я держала его на руках, а у самой перед глазами темнело от ужаса.

— Скорую? — спросила мама.

— Да. Нет. Я не знаю. Господи…

И именно в этот момент на экране вспыхнуло имя Артёма.

По графику он должен был прийти завтра.

Наверное, кто-то очень жестокий наверху решил, что именно сегодня я должна снова выбирать, звонить ли ему не как бывшему мужу, а как отцу ребёнка.

Я ответила сразу.

— Да?

— Ты плачешь?

Я даже не поняла, что уже да.

— У Мирона температура.

Тишина в трубке стала ледяной.

— Сколько?

— Тридцать восемь и две… нет, уже… — я посмотрела на градусник и почувствовала, как губы немеют. — Тридцать восемь и семь.

Он сбросил.

Просто сбросил.

Я успела только уставиться на экран в тупом шоке, когда через пятнадцать секунд снова пришло сообщение:

“Собирайся. Я еду. Скорую тоже вызвал.”

И всё.

Никаких “что именно”, “наверное, не страшно”, “разберись сама”.

В такие минуты мужчины становятся очень понятными.

Либо приходят.

Либо нет.

Он приехал быстрее скорой.

Влетел в квартиру, бледный как стена, без шапки, в распахнутом пальто, с лицом человека, который сейчас готов разорвать голыми руками всё, что посмело сделать его сыну больно.

— Где он?

Я стояла в комнате с Мироном на руках.

Артём шагнул ко мне и сразу коснулся сына — лба, шеи, щёки. Руки у него были ледяные. Мирон захныкал ещё громче.

— Чёрт… — выдохнул он. — Давно так?

— Час… может, полтора…

— Почему раньше не позвонила?!

От резкости его голоса я вздрогнула.

— Я не знала, что уже надо!

Он закрыл глаза, вдохнул и тут же уже тише сказал:

— Прости. Прости. Я не на тебя.

Скорая приехала через десять минут.

Осмотр, вопросы, диагноз под вопросом, госпитализация “на всякий случай, учитывая возраст”. Я уже ничего не соображала. Только кивала и держала сына.

Когда мы спускались вниз, Артём шёл рядом и нёс всё: сумку, документы, плед, даже бутылочку с водой. Ни одного лишнего слова. Только то, что нужно.

И я впервые за очень долгое время почувствовала не угрозу рядом с ним.

Опору.

В больнице ночь не идёт.

Она просто тянется.

Каплями. Писком аппаратов. Чужим детским плачем. Шагами медсестёр в коридоре. Тяжёлым, больным временем, в котором каждая минута похожа на маленькую казнь.

Мирону поставили катетер.

Это было первое, что сломало меня окончательно.

Он плакал, выкручивался, маленькая ручка была у медсестры в пальцах, а я стояла рядом и чувствовала, что сейчас сама упаду, потому что невозможно смотреть, как игла входит в такую крошечную вену, и при этом не умереть.

Артём стал между мной и процедурным столиком так, чтобы мне не было видно всего.

Не спросил.

Не предупредил.

Просто понял.

Я вцепилась в его пальто сзади, как в поручень на краю бездны, и закрыла лицо.

— Шшш, — тихо сказал он не то сыну, не то мне. — Всё. Всё. Всё.

Когда Мирона наконец вернули мне, уже сонного от усталости и лекарств, я села на кровать и поняла, что не чувствую ног.

Артём остался.

Конечно, остался.

Сначала врачи хотели его выгнать — “только один взрослый сопровождающий”. Он посмотрел на них так, что даже я бы, наверное, подписала ему отдельный пропуск в реанимацию, если бы от этого зависело время его ухода. В итоге разрешили “до утра, тихо”.