Чтение онлайн

Жюли стояла перед домом номер сорок четыре по Лафайет и крутила в руках ключи. Брелок позвякивал, ударяясь о металл, – единственный звук в ночной тишине. Меньше всего на свете ей хотелось возвращаться в то место, что называлось ее домом, и спать на продавленной раскладушке. Там она буквально задыхалась, но больше ей некуда было идти. Как бы ни была прекрасна квартира Этьена, там она всего лишь гостья, милостью хозяина допущенная в закрытое общество. Жюли толкнула тяжелую дверь и вместе с тонкой полоской слабого уличного света проникла внутрь, в широкий холл с каменным полом, где, многократно приумножаясь, эхом разносились ее шаги. Консьержка бросила на нее недовольный взгляд и хмыкнула что-то про себя, Жюли решительно направилась наверх.

Дверь распахнулась перед актрисой как раз в тот момент, когда та пыталась вставить ключ в замочную скважину, и чуть не сшибла девушку с ног. Она пошатнулась и ухватилась за медную дверную ручку.

– Все-таки явилась! – раздался голос Женевьев, а затем возникла и она сама – в ночной рубашке и халате, с покрасневшими глазами и сурово сведенными бровями.

Жюли попыталась отстранить ее и пройти мимо, но тетка стояла твердо и непреклонно, как Бастилия. Она цепко схватила Жюли за рукав пальто и повернула к себе.

– Да от тебя же алкоголем разит! – воскликнула она в таком праведном гневе, будто бы сама не пила коньяк или кальвадос со своими подругами по средам и пятницам.

– Брось, Женевьев, я просто устала. – Девушка отстранила тетку и наконец переступила порог квартиры. На нее обрушился тяжелый аромат увядающих цветов в вазе на комоде, резкая смесь пустырника и валерианы в теткином стакане и душная затхлость, пропитавшая квартиру насквозь.

– Устала, как же! Да ты на ногах еле держишься, – голос Женевьев дрожал не то от слез, не то от злости.

Жюли не хотелось ничего отвечать. Скинув пальто и шляпу на кресло, она прошла в спальню, на ходу пытаясь нащупать включатель. Дверь позади нее с громким стуком ударилась о косяк, и в висках зазвенели противные колокольчики. – Ты знаешь, который час?

Жюли знала, что до утра осталось совсем мало времени и что она вновь не выспится и завтра будет клевать носом у Дежардена, а еще – что здесь ужасно душно. Она хотела бы раскрыть окна нараспашку, но Женевьев не допускала ни малейшего сквозняка, и застоявшийся воздух перемещался по спальне неделями, месяцами, годами…

– Нечего тут свои вещи разбрасывать! – Не дождавшись от Жюли никакой реакции, тетя подобрала ее небрежно оставленное пальто и швырнула ей на кровать. – Что ты себе позволяешь в моем доме? Это тебе не бордель! Знаю я, где ты все ночи шляешься…

– Ты ничего не знаешь, – бросила Жюли через плечо.

– Театр, как же! – Женевьев все больше заводилась и начинала выплевывать неделями копившийся яд. Раньше она закрывала глаза на тихие шаги после полуночи, недовольно хмурилась, застав Жюли поутру в вечернем наряде и с несвежим макияжем, воротила нос от стойкого запаха табака и необузданного веселья, поселившегося в ее квартире, но сейчас больше не могла держать в себе терзавшие ее чувства. – Посмотри на себя, на кого ты похожа!

– Женевьев, хватит! – раздраженно огрызнулась девушка.

– Хватит? Нет, моя милая, это с меня хватит. Я не потерплю подобные непотребства, это приличная квартира! Я достаточно терпела твои загулы и разнузданное поведение, и больше я не хочу этого видеть! Я обещала твоей матери следить за тобой, и что я теперь ей скажу? Что ее дочь стала шлюхой?

Жюли резко вскочила с кровати и хотела возразить, но вовремя прикусила губу, оглушенная голосом Женевьев. Пожилая женщина раскраснелась и тяжело дышала, ее пышная грудь вздымалась и опускалась вместе с толстым клетчатым халатом, а в складках кожи на шее блестели капельки пота.

– Ты за этим приехала в Париж, да? Как Паулин, как все вы – глупые вертихвостки, ни на что не способные! Я мирилась с твоим театром и танцульками, но это уже слишком!

– И что ты от меня хочешь? – воскликнула Жюли, которой порядком надоел этот ночной скандал.

– Хватит заниматься чепухой и позорить нашу семью, – Женевьев уставилась на девушку в упор, и та отвела взгляд.

– Это не чепуха – это театр, а теперь, с твоего позволения, я пойду спать!

– Не пойдешь! – взвилась тетка. – Театр? То место, где ты полуголой ходишь по сцене, а мужчины любуются на твои прелести и тащат в свою постель?

– Я играю Корделию!

– Ты бездарная актриска, пустышка, твой театр скинет тебя на самое дно, растопчет и убьет. Таким, как ты, не место в моем доме, здесь не прибежище для актерских подстилок!

Жюли молча оттолкнула Женевьев и достала из-под раскладушки свой саквояж, привезенный из Буржа.

– Что ты делаешь? – Тетка попыталась схватить Жюли за руки и вырвать сумку, но девушка, будто бы не замечая этого, со злой решимостью направлялась к комоду. Резким движением она выдвинула верхний ящик и сгребла в саквояж то, что подвернулось под руку. Туда же полетела ее ночная сорочка, брошенная на кровать, тонкая книга в бумажной обложке, которую Жюли никогда не открывала, полупустой флакон «Мави» и спутавшиеся нитки длинных блестящих бус.

– Я больше здесь не останусь, – прошипела она сквозь зубы.

– И куда же ты пойдешь? – В голосе Женевьев злость соседствовала с внезапным испугом, точно она вовсе не предполагала такого исхода.

– В бордель!

– Там тебе самое место! – выкрикнула женщина и тут же сменила тон: – Я тебя никуда не отпущу, я несу за тебя ответственность! Ты не можешь просто так уйти.

Жюли, не глядя, бросала свои вещи в саквояж, пока он не наполнился; один чулок остался лежать на смятом одеяле, как и упавшая на пол пачка сигарет и румяна, но она не обращала внимания на такие мелочи. Трясущимися от гнева руками девушка с трудом защелкнула замок и решительно вышла в коридор.

Тетка попыталась было схватить Жюли за руку, но та резко отпихнула ее и подхватила пальто. Шляпка осталась одиноко лежать в кресле, как и новые перчатки из тончайшей кожи, на которые ушло ползарплаты.

– Я все расскажу твоим родителям, завтра же отправлю Марселине телеграмму, – услышала она вдогонку. Женевьев больше не предпринимала попыток ее остановить, только бормотала под нос что-то про развращенность и детские капризы.

Все это осталось позади, когда Жюли выскочила на темную лестницу, все еще дрожа от переполнявших ее эмоций. Она быстро сбежала вниз, сердце ее учащенно билось, а сама Жюли никак не могла осознать, что сейчас произошло.

– К черту тебя! К черту все! – закричала она, оказавшись на улице. Потухшие окна улицы Лафайет ответили ей молчанием, и она развернулась, натянула на себя пальто, подхватила саквояж и направилась прочь, сама не зная, куда идет.

Каблуки вечерних туфель стучали по гладкой и мокрой от дождя плитке мостовой, сбиваясь в спешном шаге, но Жюли не думала идти медленнее, хоть неудобная обувь и натирала пятки.

«Бездарная актриска», – слышала она голос Женевьев и с силой впечатывала каблуки ни в чем не повинный тротуар.