Чтение онлайн

– Всё в порядке, это правда – я наркоман, а на правду не обижаются. Рассказывай, что было дальше.

– Тебе действительно интересно?

– Да.

– Мы переходили улицу, и… бабушка умерла, а я превратилась в чудовище… – я замолчала, потому что к горлу подступил комок. Воспоминания были еще слишком свежи.

– Можно задать вопрос Ирис?

– Конечно.

– Смогла бы ты простить того человека, ну, который был за рулем того автомобиля?

– Не знаю, скорее всего, нет. Почему спрашиваешь?

– Так просто..– съехал с разговора Ник. Я продолжила.

– Но знаешь Ник, что у судьбы странное чувство юмора. Я полюбила человека, который увидел меня обезображенную.

– Что за человек? – Ник заинтересованно смотрел на меня, словно пытаясь понять мои эмоции.

– Однажды он спас меня от хулиганов в электричке. А потом случилась авария… Когда мы встретились спустя время, он меня не узнал. Да и кто бы узнал? Мы учились в одном классе, и мне от него доставалось. Но судьба словно посмеялась надо мной. Несмотря на мою, скажем так, непривлекательную внешность, между нами возникло взаимное чувство.

– И ты простила того, кто причинял тебе боль, а того другого не смогла бы простить? Тебе не кажется это нечестным?

– Любовь – это такое чувство, которое не поддается контролю. Мне кажется, она может оправдать всё, даже больше, – мы оба замолчали.

– То есть, следуя твоей логике, если бы ты полюбила человека, сидевшего за рулем той машины, которая изменила твою жизнь, ты бы смогла его оправдать и простить? – Ник смотрел мне в глаза со странной надеждой.

– Чего ты от меня хочешь? Не знаю. Я действительно не знаю, что ответить на твой вопрос.

Мне резко расхотелось есть и разговаривать. Я встала, вышла из-за стола и молча покинула комнату Ника. Мне нужно было побыть одной. Этот разговор словно разбередил незажившую еще рану.

[1] Традиция называть Одиллию «чёрным лебедем» берёт начало примерно с конца 30-х – начала 40-х годов. Она связана с именем американской балерины русско-грузинского происхождения Тамары Тумановой. В 1941 году в Нью-Йоркском театре «Метрополитен Опера» Александра Фёдорова-Фокина с труппой Русского балета Монте-Карло осуществила постановку под названием «Волшебный лебедь» (Mаgic Swan), которая представляла из себя второй акт балета Чайковского. Тогда Тамара Туманова, танцевавшая Одиллию, вышла в черной пачке. Соответственно, коль скоро это был лебедь (волшебный), на что прямо указывало название постановки, и одет этот лебедь был в черное, то и называть Туманову, а затем и Одиллию вообще, стали «чёрным лебедем».

Глава 2. Замок из дождя

Встреча с Ником оказалась для меня нечто удивительным, важным и волнующим. Мы, как две одинокие души, заблудшие в этом мире , нашли в друг друге опору и понимание.

Для меня все происходящее уже не казалось столь трагичным, как для Ника, чье будущее открывало в себе гораздо более мрачные перспективы. Ведь ожидание смерти иногда бывает куда мучительнее, чем сама участь. Он, словно мотылек, стремился к огню, зная, что его крылья обожжет пламя, и он сгорит до тла. Но мне казалось, что он со смирением и мужеством принимал это.

Николас окружил меня вниманием, смеялся вместе со мной, грустил. И я, и он были вспыльчивыми, любили спорить и острить. Мы ссорились тысячи раз на дню, но также быстро мирились.

Как любил говорить мой новый друг: «У меня нет столько времени, чтобы бездарно тратить его на обиды. Ну-ка, давай быстро меня прощай и побежали».

Я до сих пор помню все наши ночные разговоры. Мы доверяли друг другу сокровенные тайны, делились самым личным и не боялись быть непонятыми.

Ник смеялся и говорил: «Не бойся, говори всё, что чувствуешь. Я унесу твои тайны с собой в могилу». И хотя он улыбался, мне становилось грустно. С каждым днём я всё больше привязывалась к нему.

У тюркских народов есть устойчивое выражение «жаным сол», которое используется по отношению к близкому, дорогому, родному человеку. В переводе оно означает «моя душа».

Так вот Ник стал для меня родственной душой, и расстаться с ним – всё равно что расстаться с частичкой своей души.

Всё, что было со мной, осталось в прошлом. Даже шрамы стали почти незаметны. Я снова стала гибкой и мягкой в движениях, и это было особенно заметно во время работы у балетного станка. Я могла часами оттачивать каждый элемент, стремясь к совершенству.

Ник больше не прятался за моей спиной. Он просто сидел на полу и рисовал, полностью погрузившись в свой мир.

Однажды я не застала его в комнате и, не спрашивая разрешения, взглянула в его альбом. К своему удивлению, я увидела там свои образы.

– Боже, как красиво! – воскликнула я, глядя на его рисунки. На одном из них я была изображена в самурайском костюме.

– Тебе не говорили, что брать чужие вещи без разрешения нехорошо? – спросил он.

– Прости, но я не смогла удержаться, – ответила я. – Я просто очарована тем, что увидела.

– Ну ты и лисица! Льстишь мне? Не стыдно? – спросил он, улыбнувшись. – Ты прекрасна, а когда танцуешь, ты становишься настолько восхитительной, что у меня мурашки по коже. Мне даже на дюйм не удаётся передать твою красоту, ты словно светишься изнутри, – с грустью ответил Ник. – Знаешь, Ирис, ты моя муза, но сейчас тебе лучше уйти, мне нужно работать. Пожалуйста, не отвлекай меня, – с напускной серьезностью сказал мне друг.

В такие моменты я понимала, что Нику нужно побыть одному, и не навязывала ему своё общество. Он был как кот, который гуляет сам по себе: приходит тогда, когда захочет. С самого начала мы решили, что не будем ограничивать друг друга и дадим столько свободы и личного пространства, сколько необходимо без лишних вопросов.

Прошла неделя, но Ника опять нигде не было видно. Его комната была заперта, а на мансарде было темно. Я обратилась к персоналу, надеясь получить хоть какую-то информацию, но и здесь меня встретила тишина.

Мое беспокойство росло с каждой минутой. Я отправилась на поиски друга, охваченная тревогой.

Я осмотрела все места, где мы обычно проводили время: зимний сад, внутренний дворик, но нигде не обнаружила его следов. Неизвестность окутывала меня, словно тёмный призрак, заставляя сердце сжиматься от страха и неопределённости.

Я долго гуляла по парку на окраине леса под мелким дождём, пытаясь найти убежище от мартовской промозглой слякоти. Наконец, устав от непогоды, я решила укрыться и немного отдохнуть в церкви, которая находилась на территории клиники. Хотя в моей семье религиозные обряды были чужды, и никто из нас не исповедовал веру и не знал молитв, я почувствовала нечто сверхъестественное, что привлекло меня в эту обитель.

Прикоснувшись к деревянным перилам, я вошла внутрь и села на последней скамейке. За толстыми стенами церкви продолжал лить дождь, но внутри царила атмосфера покоя и безмятежности, защищая меня от всех житейских невзгод. Я не умела молиться, но слова сами собой возникли в моей голове, когда я обратилась к Нему своим сердцем.