Чтение онлайн

На лице Роберта сначала появляется удивление, но затем он начинает следить за движениями моих ног, двигая плечами и головойв такт музыки.

— Йю-хуу! Танцевальная вечеринка! — выкрикивает кто-то. К нам присоединяются ещё трое детей, уходящих с танцев и привлечённых музыкой, как мотыльки на свет. Среди них —одна из моих бывших девятиклассниц, Анисия Мур. Она высокая, может, метр семьдесят, но, чёрт, как же хорошо она двигается! Анисия танцует со мной, потом хватает Роберта за руку и оттаскивает от машины. К нашей группе присоединяются ещё двое.

Когда песня заканчивается, дети исчезают также быстро, как и появились. Анисия поворачивается уходить и громко выдаёт:

— Мистер МакНелис умеет танцевать! Как можно было такое скрывать, мистер Мак?

— Да-да, — отвечаю я и машу ей в ответ.

Я поворачиваюсь к Роберту, и он широко улыбается.

— Я прошёл проверку?

— Хм, мы к этому ещё вернёмся.

— Мы к этому ещё вернёмся, — бурчу я, улыбаясь. Достаю телефон посмотреть время.

— Это ваша дочь? — спрашивает Роберт и вытягивает шею, чтобы получше рассмотреть фото на заставке.

— Это Кики, — отвечаю я, протягивая телефон.

— Какая хорошенькая.

— Так и есть.

— У вас есть ещё фотографии?

Зря он это спросил. Я открываю фотоальбом и пролистываю фотографии, рассказывая, где каждая из них снималась и почему. Там даже есть фотография Майи в больших солнечных очках и бейсбольной кепке с заправленными под неё волосами. Она держит Кики в воздухе. Я сфотографировал их в момент, когда Майя отвернулась. Её лица не видно, но её улыбка отражается на лице Кики. Эта фотография — одна из моих любимых. Когда Роберт спрашивает о Майе, я отвечаю:

— Долгая история. Как-нибудь расскажу.

Возвращаю мобильный обратно в карман и вижу на заднем сиденье его машины макет гвардейской винтовки. И не могу удержаться.

— Можно? — спрашиваю я, открывая заднюю дверь.

Винтовка выкрашена в белый цвет, с чёрным затвором и чёрным ремнём. Она вся в царапинах: края истёрты и покрыты вмятинами от постоянных ударов о бетонный пол.

Наверное, таков закон природы: если у тебя в руке оказывается жезл, тебе обязательно захочется им повертеть. То же самое и с гвардейской винтовкой. Я делаю одно вращение, а потом подбрасываю и, когда она летит мне прямо в голову, успеваю немного уклониться.

— Вы в порядке? — спрашивает Роберт.

— Чёрт! Больно.

— Чуть больше двух килограммов натурального дерева, созданного специально, чтобы достать каждого вокруг бросающего в радиусе метра, включая самого бросающего. Если вы хотите поиграть с моей винтовкой, то вам придётся научиться с ней правильно обращаться.

— Правда? — говорю я, пытаясь скрыть улыбку, возникшую даже несмотря на боль в ушибленном месте на голове.

— Да, правда.

Роберт поднимает винтовку и следующие десять минут, не обращая внимание на добродушные поддёвки друзей, выходящих с танцев, учит меня делать одинарный бросок: сначала удерживать винтовку, повернув левую ладонь вверх, а правую — вниз, потом правой рукой толкнуть ложу винтовки вниз, а левой — вверх и отпустить, когда винтовка будет направлена точно вниз. Винтовка делает один оборот, и я ловлю её в обратном положении — винтовка направлена совсем в другую сторону. Или что-то приближённо к этому.

Такие «фокусы» требуют ловкости, поэтому недолго и сосредоточенно попрактиковавшись, у меня всё же получается.

— Гвардейцы рулят! — выкрикивает кто-то. Роберт машет в ответ.

Он взобрался на багажник и теперь с интересом наблюдает за моими упражнениями:

— Хотите знать десять причин, почему стоит встречаться с гвардейцем?

— Давай послушаю, — говорю я, подбрасывая винтовку снова.

— Десять: мы всегда знаем, как строить людей. Девять: мы постоянно совершенствуемся. Восемь: мы носим облегающую одежду. Семь: мы работаеми на футбольном поле, и в гимнастическом зале. Шесть: мы привыкли к стволам любых размеров. Пять: мы всегда стремимся к идеальному исполнению. Четыре: мы хорошо умеем работать руками. Три: мы очень гибкие. Два: мы всегда хотим быть сверху. И первое: нам нравится заставлять людей вопить и кричать.

Роберт произносит всё это с невозмутимым видом ровно до третьего пункта. Но потом я начинаю хохотать, и, совсем потеряв контроль, пропускаю удар, который чуть не сломал мне два пальца. Не то, чтобы все эти пункты были смешными. Нет, просто в исполнении Роберта они звучат довольно весело.

Я трясу руками, которые пронзает сильная боль.

— Хотите научу делать двойной бросок? — спрашивает он, всё ещё широко улыбаясь.

— Да, хочу.

Глава 13

Роберт

По возвращении домой застаю спящую на диване маму под тихо работающий телевизор. Выключаю его.

Из коридора вижу, как тётя Оливия сидит в спальне родителей в шезлонге и перебирает фотографии в коробке, которую мама обычно держит на полке в своей гардеробной. Тётя Оливия вытаскивает фотографию и кладёт её аккуратно в одну из разложенных вокруг стопок.

Потом, видно, почувствовав моё присутствие, поднимает глаза и жестом подзывает подойти.

Тётя Уитни лежит на постели рядом с отцом. В спальне тихо, слышны только слабое похрапывание тёти Уитни и гудение кислородного компрессора. Кажется, отец тоже уснул, но скорее всего он без сознания или же находится в искусственной коме. Черепное давление не даёт ему закрыть глаза полностью и то, как он выглядит, сильно сбивает с толку.

Я разворачиваюсь и на глаза попадается небольшой блокнот, всё также лежащий на прикроватной тумбочке.

— Мама сказала, что ты ходил на танцы, — говорит тётя Оливия тихо.

В её вопросе нет упрёка, так что я усаживаюсь на карточный столик у изножья кровати мамы и отца. Лежащий на нём паззл почти собран. Мой взгляд сразу же прикипает к одному фрагменту. На нём изображено что-то крошечное коричневого цвета на голубом фоне. Я нахожу в паззле место для фрагмента, и теперь усы кота закончены.

— Было весело? — спрашивает она.

Лучший вечер в моей жизни.

— Да.

— Хорошо.

— Как отец?

Она прекращает перебирать фотографии и бросает на него взгляд.

— Он спокоен. Не думаю, что ему больно. Медсестра из хосписа сегодня обтирала его губкой. И он дома.

Её лицо искажается, как будто она сейчас заплачет, но вместо этого тётя Оливия опускает глаза обратно на коробку с фотографиями.

Я снова возвращаюсь к блокноту. Мне очень интересно, что же написал там отец. Чувствовал ли он необходимость в этом? Было ли ему что сказать? А если было, то были ли это тёплые слова любви? Или холодные слова безразличия? И почему меня это вообще волнует?! Я смотрю обратно на столик и встраиваю в паззл ещё один фрагмент.