Чтение онлайн

– Куда пойдем?
– подбежал он к Степану.

– Сейчас - на толкучку, - ответил Степан и подбросил на ладони зажигалку.

– А потом куда?
– спросил Санька, все еще оглядывая Степана.

– На кудыкину гору!
– щелкнул его по носу Степан и пошел через двор к пустырю.

Санька побежал за ним.

Народу на толкучке было еще мало, и Степан сразу углядел худого человека в солдатской шинели внакидку.
– В одной руке он, не таясь, держал две пачки махорки, а другую то и дело подносил ко рту, глухо и надсадно кашляя.

Степан, не торгуясь, отдал ему зажигалку за пачку и заторопился к выходу.

– А куда теперь?
– едва поспевал за ним Санька.

– На другой толчок!
– усмехнулся Степан.

Санька недоверчиво посмотрел на него, помолчал и сказал:

– Глаху-то утром выписывают.

– Ну и на здоровье!
– старательно обходил лужи Степан.

– Сам ведь спрашивал...
– надулся Санька.

– Кто?
– притворно удивился Степан.
– Я?!

– А кто? Я, что ли?
– протянул Санька, увидел глаза Степана, понял, что тот шутит, и разулыбался: - Закурим?

– Нет, брат!
– помахал у него перед носом пачкой махорки Степан. Менять буду.

– На что?
– заинтересовался Санька.

– На спрос!
– ответил Степан и засмеялся.

Санька даже остановился. Давно он не слышал, чтобы Степан смеялся. Он и улыбался-то теперь редко, и то не поймешь - смешно ему или так, за компанию. А тут смеется!

Саньке самому стало отчего-то весело, и он, не разбирая дороги, нарочно разбрызгивая лужи тяжелыми своими ботинками, припустился догонять Степана.

Когда они пришли на бульварчик к больнице, раненые уже сидели на скамейках. Видно, только отзавтракали, и кое-кто еще отщипывал корочку от принесенного с собой на обмен ломтя хлеба. Один солдат курил, а сидевшие рядом нет-нет да поглядывали на него в надежде, что и им достанется потянуть.

Посетителей сегодня в больницу не пускали, да и рановато еще было для настоящей торговли, поэтому, когда на бульварчике появились Степан и Санька, раненые оживились.

Саньку всерьез никто не принимал, но сапоги и пиджак Степана произвели впечатление.

Степан обходил скамейки, ища солдатика с самодельными леденцами. Солдатика нигде не было, и Санька заметил, что Степан начал волноваться. Он то поглядывал на ворота больницы, то опять возвращался к скамейкам, которые уже обходил. Спросить про солдатика с леденцами он не решался: засмеют. Хотел уже выменять махорку на сахар - все лучше, чем встречать Глашу с пустыми руками. Потом рассудил, что сахар Глаше давали в больнице, а вот леденцы теперь в редкость, хоть и самодельные.

– Тетя Катя идет!
– сказал за его спиной Санька.

Степан обернулся, увидел у ворот больницы Екатерину Петровну и спрятался за дерево, хотя разглядеть его она не могла: не смотрела в эту сторону, а шла прямо в ворота.

В руках у нее был узелок. Наверно, Глашины носильные вещи, потому что попала она в больницу в одной кофтенке с юбкой, а сейчас еще холодновато, хоть и весна.

Выйдет Глаша, а у него все не так, как задумано, и будет он здесь торчать бревно бревном!

Хоть сахару, что ли, выменять?

Степан направился к раненому, который подкидывал на ладони желтоватые кусочки сахара, но увидел на дальнем конце бульварчика того самого щупленького солдатика с леденцами. Степан побежал к нему навстречу, чуть не сбил с ног, пошел рядом, совал свою пачку махорки и нетерпеливо спрашивал:

– А где леденцы твои? Давай быстрее!..

– Гляди, как приспичило!
– удивился солдатик, доставая из-за пазухи своих петушков, завернутых в казенное полотенце.

– Давай, давай!
– торопил его Степан и поглядывал на ворота.
– Да шевелись ты, пожалуйста! Что ты как сонный какой?

– Эк тебя разбирает!..
– рассердился солдатик.
– Вроде не маленький?

– Вроде, не вроде!
– тоже разозлился Степан.
– Твое какое дело? Сколько даешь за пачку?

– Две штуки!
– нахально заявил солдатик и приготовился долго, с охотой торговаться.

– Черт с тобой!
– Степан выхватил два леденцовых петушка на палочках, повернулся и пошел к воротам больницы.

Солдатик растерянно посмотрел ему вслед и с досадой сказал:

– Купец, чтоб тебя!..

Степан в больницу не пошел, а встал поодаль от ворот и сквозь железные прутья ограды смотрел на подъезд, боясь пропустить Глашу. Он бы и пропустил ее, если бы не томившийся рядом Санька.

– Идет!
– потянул он Степана к воротам.

Степан вырвал свою руку и толкнул Саньку в сторону от ворот, за угол.

– Ты что?
– недоуменно смотрел на него Санька.

Но Степан не отвечал и все держал его за плечо, как будто боялся, что Санька вырвется и один побежит навстречу Глаше, которая медленно спускалась по ступенькам подъезда рядом с Екатериной Петровной.

На Глаше было темное пальтишко, из рукавов торчали худые запястья, и вся она, со своими нитяными чулками, ботинками, этим пальтишком, была похожа на худенького большеглазого мальчишку, которому почему-то повязали на голову белый платок.

Степан вспомнил, что когда еще совсем мальцом водили его в баню, то тоже потом повязывали голову платком, чтоб не застудился. Он очень этого стеснялся, хотя и не понимал тогда почему, ныл, что ему жарко, и норовил стянуть с себя этот девчачий платок.

От этого воспоминания Глаша показалась ему сейчас тоже маленькой, такой, какой была в те далекие времена, когда они бегали вместе по двору и тайком от взрослых удирали на пустырь, что было им строго-настрого запрещено.

Степан шагнул ей навстречу, открыто и весело улыбнулся и с форсом подал изогнутую, как в кадрили, руку:

– Здорово, Глафира! С выздоровлением!..

Глаза у Глаши распахнулись во все лицо, она кивнула ему и, чуть помедлив, протянула ладошку. Степан бережно подержал ее в своей и выпустил. Потом вынул леденцы и сказал:

– Вот!

Глаша засмеялась совсем тихо, как раньше никогда не смеялась, а Екатерина Петровна отвернулась и вытерла глаза платком. Санька крутился вокруг них вьюном, рот у него расползался до ушей, глаза сияли, и Глаша тоже улыбалась ему, кивала и только часто моргала ресницами, чтоб не заплакать.