Чтение онлайн

– Кто?
– Алексей Алексеевич надел очки.

– Парень какой-то... Говорит, важное дело.

– Узнал бы какое, - нахмурился Алексей Алексеевич.
– Просил ведь...

– Спрашивал, не говорит, - пожал плечами сотрудник.
– Начальника требует!

– Ну, раз требует, ничего не попишешь!
– развел руками Алексей Алексеевич.
– Давай его сюда. И сразу Лациса!

Зайченко поднялся со стула, но Алексей Алексеевич остановил его:

– Сиди, сиди... Какие от тебя секреты!

И посмотрел на Степана.

Степан неохотно направился к дверям и чуть не столкнулся с вошедшим в комнату Кузьмой.

– Гляди-ка!
– открыл рот Степан.
– Кузьма!.. Виниться пришел?

– Не в чем мне виниться, - угрюмо сказал Кузьма.

– Не в чем?!
– Степан даже задохнулся.
– А кого купили за рупь за двадцать? Кто у студента этого в шестерках бегал? Я, что ли?

– Потише, потише...
– Алексей Алексеевич поморщился и заткнул ухо мизинцем.

Но Степан то ли не расслышал Алексея Алексеевича, то ли так поразила его наглость Кузьмы, что он закричал еще громче:

– Почуял, что жареным запахло, - и в кусты? Я не я и лошадь не моя? Ах ты, гад!..

– Остынь.
– Алексей Алексеевич взял Степана за плечо и легонько подтолкнул к дверям.

Хватка у него оказалась такой, что Степан сунулся головой вперед и наверняка набил бы шишку на лбу, если бы на его пути не оказался светловолосый голубоглазый человек в аккуратной гимнастерке.

– Держись за воздух, - посоветовал он с заметным акцентом, подхватил Степана, переправил на скамейку у стены коридора и вошел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Степану стало до того стыдно, что он даже зажмурился. Так и сидел с закрытыми глазами. Опять базар затеял! Да где? В Чека! И ведь сколько раз зарекался! Книжку, что ли, какую достать про воспитание характера? Видел он одну на толкучке. С обложки два черных глаза глядят, а под ними надпись: "Самовнушение и воля". Пачку махорки просили. Дурак, не сменял! Сейчас бы зыркнул на Кузьму и внушил: "Признавайся!" Тот бух на колени: "Виноват!" А теперь темнит небось... Ничего, прижмут голубчика! Все выложит!

Степан прислушался, но не услышал ни грозного голоса Алексея Алексеевича, ни покаянных криков Кузьмы. Все было тихо и мирно. Степан огляделся и увидел, что сидит на скамье не один. Рядом подремывал дворник в фартуке с бляхой, а на самом краешке скамьи, выпрямив спину, сидела женщина в богатой шубке и шляпке с вуалью.

Дворник приоткрыл один глаз и спросил у Степана:

– Вызывать скоро будут?

– Куда?
– не понял Степан.

– Свидетельствовать.

– Почем я знаю...
– буркнул Степан.

– Или ты не свидетель?
– Дворник открыл второй глаз и придвинулся поближе к Степану.
– За что же тебя, голубок?

Степан вскочил со скамейки, раскрыл дверь комнаты и с порога сказал:

– Долго мне с этой шушерой сидеть? Пропуск давайте!

– Не мешай, - ткнул пальцем на узкий диванчик Алексей Алексеевич.
– И закрой дверь!

Степан прикрыл дверь, присел на край неудобного диванчика и выпрямил спину, как та дамочка в коридоре.

Голубоглазый чекист поглядел на него и подмигнул. Алексей Алексеевич повернулся к Кузьме и спросил:

– Вы уверены, что это был Павлов? Не могли ошибиться?

Степан насторожился и пересел на стул рядом с голубоглазым: речь шла о механике из их мастерской, и он считал себя вправе участвовать в этом разговоре на равных.

Голубоглазый не то одобрительно, не то удивленно покрутил головой, а Алексей Алексеевич неопределенно хмыкнул, но ничего не сказал.

– Он это!..
– уверял Кузьма.
– Переодетый только... Раза два я его там видел!

– Адрес точный помните?

– Екатерингофский, это помню... А дом...

– Не семь?
– сверился с шифровкой Алексей Алексеевич.

– Вроде...
– наморщил лоб Кузьма.
– Я показать могу.

– Стрельцов, Стрельцов...
– забарабанил по столу пальцами Алексей Алексеевич.
– У нас как будто такой не проходил. Студент, говорите?

– Внепартийный социалист, - усмехнулся Зайченко.

– Да?
– удивился Алексей Алексеевич.
– Это что-то новое!

– Кажется, он уже нашел свою партию, - четко выговаривая слова, сказал голубоглазый.

– Вот что, товарищ Лацис!
– поднялся из-за стола Алексей Алексеевич.
– Оформляйте ордер на обыск и задержание, берите людей и езжайте по этому адресу. Захватите товарища, на всякий случай... Вас, кажется, Кузьмой зовут?

– Да...
– кивнул Кузьма и встал.

– Дом он вам укажет, но думаю, что адрес совпадет с указанным в шифровке. Все ясно?

– Ясно, - кивнул Лацис.
– Кроме одного: где взять людей? Вы же знаете...

– Да...
– задумался Алексей Алексеевич и обернулся к Зайченко. Хотим подчистить сегодня все концы. С людьми - зарез! Выручай, Ваня...

– Комсу возьмите.
– Зайченко глазами указал на Степана.
– Целую роту могу дать!

– И все такие же?
– Алексей Алексеевич смешно согнул голову и посмотрел на Степана поверх очков.

– Что ты!
– засмеялся Зайченко.
– Где ты второго такого возьмешь? Днем с огнем не отыщешь!

– А мы в основном по ночам ищем, - весело сказал Лацис и опять подмигнул Степану.
– Подойдет!

– На ваше усмотрение, - сухо сказал Алексей Алексеевич, но Степан заметил, что глаза у него смеются.
– Действуйте!

Когда все вышли из комнаты, Алексей Алексеевич сложил бумаги в сейф, оставив на столе только листок с шифровкой, подвинул поближе лампу и долго протирал очки, откинувшись на спинку стула.

Нити заговора вели в штабы, где засели военспецы из белых офицеров. Поступили тревожные сообщения с фортов Кронштадта. А Юденич рвался к городу!..

VII

С наступлением осени холод гнал зажиточных владельцев квартир из одной комнаты в другую, пока они не обосновывались в самой маленькой, куда сносили все необходимые вещи и ставили "буржуйку". Круглая железная печка с изогнутой коленчатой трубой, выходящей в форточку, была спасением. За нее отдавали полмешка муки или лисью шубу, ублажали ее с трудом добытыми сосновыми чурками и коротали долгие осенние вечера у раскаленных от жара боков.

Стрельцов перебрался в кабинет, перетащив туда из других комнат все, что можно было сбыть на толкучке, а "буржуйку" топил преимущественно книгами из дядюшкиной библиотеки, кучей свалив их на диване. Спал он на дачной раскладушке среди стоящих на полу фарфоровых китайских ваз и составленного на рояле хрусталя.

Под раскладушкой стоял ящик с бутылками вина, а на круглом столике красного дерева лежала разодранная вобла и обломанная краюха хлеба. Стрельцов пил всю последнюю неделю, и пил один, чего раньше никогда не делал. Из дома ему было приказано не выходить и ждать прихода неизвестных ему людей, которых он должен впустить по паролю. Людей этих он заранее боялся, но протестовать не смел и целыми днями валялся на раскладушке или сидел у "буржуйки", потягивая вино. Он не брился, оброс неопрятной белесой щетиной и потерял счет времени. За окном уже стемнело, но лампу Стрельцов не зажигал, сидел, кутаясь в клетчатый плед, не глядя брал из кучи книг первую попавшуюся и кидал ее в открытую дверцу печки. Долго смотрел, как язычки пламени лижут страницы и они желтеют, сворачиваются и вспыхивают разом, чтобы тут же почернеть и рассыпаться. Потом тянулся за бутылкой, наливал коньяк в хрустальный фужер и плескал в рот так же безучастно, как кидал в печку книги. И так же ждал, когда разольется внутри блаженное тепло и бездумной и легкой станет голова. Ему казалось, что не пьянеет, хотя он давно уже разговаривал вслух сам с собой.