Чтение онлайн

– Что, простите?
– поднял брови Заблоцкий.

– Проходной двор, - объяснил Павлов.

– Жаргон у вас...
– пожал плечами Заблоцкий и пошел к дверям.

– Считайте, что я говорю по-французски!
– жестко усмехнулся Павлов. Я пойду первым, если разрешите.

Он распахнул створку дверей, осмотрелся, жестом показал Заблоцкому, что путь свободен, и вышел.

Заблоцкий поднял воротник пальто и пошел за ним.

Санька слышал не весь разговор, но и того, что он услышал, было достаточно.

Он спустился с чердака вниз, сел на железную ступеньку лестницы и задумался. Кто здесь был? Тот человек в фуражке? А кто второй? Голос вроде знакомый, но разговаривали тихо, могло и показаться.

Санька встал, подтянул штаны, пошел к дверям и чуть не столкнулся с вошедшим Павловым.

– Саня?
– удивился Павлов.
– Ты что здесь делаешь?

– Голубей хотел шугануть...
– виновато ответил Санька.

– Голубей?
– настороженно смотрел на него Павлов.
– Каких еще голубей?

– Да на чердаке...
– задрал подбородок Санька.
– А потом на крыше...

У него почему-то стало холодно в животе. Павлов говорил таким же голосом, как тот, второй. Да нет! Не может такого быть! Померещилось ему. И Санька, открыто глядя в глаза Павлову, спросил:

– Вы здесь были?

– Нет, - цепко приглядывался к нему Павлов.
– Только что вошел. А в чем дело?

– Да разговаривали тут двое...
– нерешительно протянул Санька.

– О чем?

– О всяком...
– наморщил лоб Санька.

Голос опять показался ему знакомым, и Санька снова, но теперь исподлобья и быстро посмотрел на Павлова.

Павлов стоял и улыбался, только глаза у него стали как две льдинки.

– Леша в цехе?
– спросил Санька.

– Где же ему быть?
– коротко засмеялся Павлов, но зрачки его сузились, и у Саньки опять холодом обдало живот.

– К нему пойду, - попятился к дверям Санька.

– Сходи, конечно!
– кивнул ему Павлов.

Он напряженно смотрел Саньке в спину и, когда тот уже взялся за дверную скобу, окликнул:

– Саня!

– Чего?
– оглянулся Санька.

– Вместе пойдем, - хрипловато сказал Павлов и откашлялся.
– Колесо прихвати.

Санька медленно вернулся и наклонился за прислоненным к стене колесом.

Павлов схватил со стола счеты, широко размахнулся и окованным железным углом ударил Саньку в висок.

Санька неловко упал, застонал, попытался встать, ткнулся головой в ступеньку лестницы и затих.

Павлов вынул наган, в упор выстрелил в спину лежащего у его ног Саньки и побежал к дверям. Ударом ноги распахнул обе створки, выбежал во двор, дважды выстрелил в воздух и закричал:

– Стой! Стой, сволочь!..

Уже бежали к нему люди, и Павлов бросался то к ним, то к дверям гаража и, задыхаясь, торопил:

– Скорей! Высокий такой, в шинели... За воротами смотрите!..

Степан побежал через заводской двор, за ним еще с десяток ребят, а Павлов хватался руками за голову и в отчаянии твердил:

– Что делают, гады? А?.. Что делают?

– Какого черта!
– закричал Алексей.
– Толком говори!

Павлов сник и указал на раскрытые настежь двери гаража.

Алексей бросился туда, увидел лежащего в углу под лестницей Саньку, кинулся к нему, положил его голову себе на колени и все вглядывался в его лицо, не веря тому, что видит.

Алексей не слышал, как гараж наполнялся людьми, как протолкалась вперед Настя, коротко вскрикнула и зажала рот ладонью; как стоял и мял в руках треух Федор; как Глаша присела рядом и тоже, не отрываясь, смотрела в лицо Саньки.

А Павлов хватал за руки то одного, то другого и, в который уже раз, говорил и говорил одно и то же:

– Иду по двору... вдруг выстрел... Я сюда... Навстречу мне тот, в шинели... Оттолкнул меня - и к воротам... Я к Сане... потом за ним! Стреляю... Мимо! Стреляю!.. Мимо!

Вернулся Степан, с трудом отдышался и сказал Павлову:

– До угла добежали... По дворам пошарили... Никого!

– Ушел, гад!
– простонал Павлов и выругался зло и отчаянно.

– Да что тут у вас?
– растолкал всех Степан, увидел лежащего на полу Саньку и отступил, стягивая с головы шапку, оглядывая всех непонимающими глазами.

– Что же это делается, Леша?
– беспомощно спросил Федор и всхлипнул.
– Мальчонку-то... За голубями ведь он полез...

И вдруг закричала, забилась в плаче Настя. Она качалась всем своим крупным телом, закрывала рот ладонями, кусала их, чтоб не кричать, давилась слезами и мычала, некрасиво и страшно.

– Не сметь!
– сквозь зубы сказал Алексей и повторил почти шепотом: Не сметь плакать!

Потом Саню хоронили.

В клубе стоял гроб, обитый кумачом и заваленный еловыми ветками. В огромной, заполненной молчаливыми людьми комнате молодо и свежо пахло лесом.

У гроба стояла мать Сани, еще совсем молодая, в черном платке. Она не плакала, стояла молча, только все время приглаживала жесткий завиток рыжеватых волос на Санькином лбу. И тогда все видели, как мелко дрожат ее руки. И какие они натруженные и старые, по сравнению с молодым лицом. У стены на табуретках сидели два подростка с заплаканными глазами и, не переставая - откуда только силы брались растягивать меха, - играли на двух гармонях "Интернационал".

На кладбище дул гетер, шуршал опавшими листьями, трепал оторвавшийся кусок кумача на гробе.

Говорили короткие речи, похожие на клятву.

И каждый, кто говорил, называл Саньку "товарищ Чижов".

А Зайченко сказал: "Наш дорогой красный боец и сын Революции".

Вот тут мать Сани в первый раз заплакала. А во второй раз, когда гроб опускали в могилу и комсомольцы стреляли в воздух.

Потом ее увели, и все потихоньку стали расходиться. Остались у могильного холмика, убранного еловыми ветками, Алексей с Настей, Глаша, Степан и встрепанный, сразу вдруг похудевший Федор.