Тамерлан (начало пути)
Шрифт:
– Их смутило ваше намерение…
– Сделать столицей великого Мавераннахра прекрасный Самарканд?
– Не только.
– Им нужна власть? Ха-ха-ха! – нервно, осушая великолепным платком влажные глаза, смеется Абдаллах. – Хорошо, я уступлю свое место, – показывает на трон. – Может это поможет им излечит мягкие места ниже спины, – ха-ха-ха! Да, простит им великодушный Аллах! За неблагодарность, за посеянные в сердцах мавераннахарцев семена смуты!... Но что нужно простодушным людям!7 Разве замучил их голод!? Мор!? А… это животное… монгол… дикарь… Туглук… Тимур – тебе приходилось слышать об этом человеке?
– Но он еще и хан – кому не известен хан монголов?
– Хан Туглук Тимур и во сне не расстается с мечтой о Мавераннахре.
– Разве в состоянии ваш дядя противостоять монголам? Ха-ха-ха! Кто Хаджи Барлас… в сравнении с Туглуком Тимуром! С дикарем!? Чудовищем!? Плахой для Мавераннахра!?
Воцаряется довольно продолжительная пауза, которую прерывает все тот же Абдаллах. На этот раз он говорит тихо и обречено:
– Я хотел построить – Аллах тому свидетель! – великий Мавераннахр! И многое для этого сделал…
Тимур невольно, как бы нехотя, изобразил на лице нечто солидаризирующее с эмиром.
Абдаллах между тем продолжал:
– Но,… мой сын, я устал, устал, устал! Я решил… я решил покинуть… Кеш…
Долгая пауза и только чуточку метнувшиеся из стороны в сторону глаза стражника, да, как бы в насмешку, раздавшееся пение перепелки, говорили о том, что в покоях эмира отнюдь не остановилась жизнь.
Но вот Тимур отвечает, при этом чеканя каждое слово:
– Любое ваше решение я приму как сын и слуга.
На глаза Абдаллах наворачиваются слезы – он шепчет, как обыкновенный человек, обремененный житейскими нескладухами:
– …Я ненадолго… я вернусь…
Они медленно следуют по знакомому висячему саду и Абдаллах продолжает свою грустную речь:
– Мое убежище… мой сад… мои певуньи…
Абдаллах подходит к одной из клеток, достает испуганную птаху – молвит:
– Нет, нет, я тебя не собираюсь оставлять… мы покинем Кеш вместе…
91
А вот еще эпизод из смутного времени.
Толпы горожан перед дворцом эмира. Всеобщее ликование. Незнакомый старичок, опираясь на посох, спрашивает:
– Что здесь происходит, молодые люди?
– Эмир Абдаллах бежал – вот что, отец!
– Что? – старичок прикладывает ладонь к уху.
– Абдаллах бежал! – кричит один из «молодых людей», поняв, что со слухом у старичка обстоит не лучшим образом.
– Как бежал!? Почему!?
– Потому – что жить хочется, вот и бежал, дедушка!
– Почему люди радуются сынок?
– Почему? Почему? А вот почему, старый, – говорит другой молодой человек, взяв в охапку маленького иссохшего старичка и поставив его на стоявшую рядом телегу. – Смотри и порадуйся с нами!
Мимо торжественно, приветствуя людей, едут со своими соратниками Хаджи Барлас, Байан Сулдус.
– Едет наш Хаджи, отец, – забыв о старичке, кричит первый. – Абдаллаха на плаху!
– На плаху! На плаху! – слышатся душераздирающие там и сям выкрики…
В толпе на фоне проезда мятежников обмениваются репликами двое горожан:
– Слышали, Хаджи Барлас лишил своего племянника его тысячи?
– Тимура сына Торгая?
– Вы не ослышались – именно Тимура сына Торгая.
– Но тысяча не мешок с бобами – что он сделал с этой тысячей – не мог же он ее скушать?
– Он передал ее…
– И кому досталась тысяча племянника?
В свите главарей мятежа узнать Саллеха нетрудно: у него красиво подстриженная бородка, красивое одеяние – щеголь и только!
А вот ему. Узнаете! – указывают на Саллеха, лицо которого излучает неприкрытую радость.
– Сыну Боролдоя? Саллеху!?
– Что будет с Тимуром!?
– Это известно одному Аллаху!
92
Тот же вопрос адресован… Чеку… мальчиком Хамидом. Чеку, секунду – другую поразмышляв, со словами «сейчас узнаем» поднимается, подходит к Тимуру, но тот, определив вопрос Чеку, произносит:
– Мы уходим, мой дорогой друг… но сначала…
Чеку озадачен:
– Куда? Зачем?
– Сначала… вот что? – Тимур протягивает Чеку стрелы.
– Что это!?
– Ты еще не обмозговал?
– Стрелы Саллеха!
Тимур молчит. Обмениваются красноречивыми взглядами.
– Кажется, понимаю…
– Кажется или понимаешь?
– Понятно, Тимур!
– Сколько нас?
Чеку чуточку задумался.
– Сардар, Зайнудин… Ты знаешь, я стою сотни, – не удержался – похвастал Чеку.
На лице Тимура промелькнуло нечто, смахивающие на улыбку.
– Мне нужны две сотни – где взять остальные…
– Наскребем, если понадобится и тысячу, Тимур!
– Две сотни – не больше, – говорит Тимур. – Но и не меньше.
– А как быть с братьями Саллеха… с Юсуфом… Каримом?
Тимур отвернулся к окну: там за окном виден кусок городского пейзажа с вороньем в небе, летящего в предзакате к теплу.
– Я пойду, Тимур!
– Это… – Тимур останавливает Чеку, показывает на его колчан.
– Ах, да, – спохватился Чеку, вернул Тимуру стрелы, которые машинально вложил в свой колчан.
Тимур положил их на место, снова отвернулся к окну, к кровавому закату.
93
Чеку застает мальчика Хамида за занятием по стрельбе из лука. Мальчик, пыжась, надув щеки, натягивает тетиву. Но вот – выстрел – стрела вонзается чуточку в стороне от цели. Чеку останавливается у порога, секунду – другую наблюдая за действиями мальчика Хамида.
– Плохо, – дает он сходу оценку выстрелу. – С таким умением нам быть не воинами, а держаться за маменькины сиськи! – и уже собираясь выйти, спохватывается: – Ты спрашивал о Тимуре. Что будет делать? Без тысячи? Так вот запомни. Наш доблестный Тимур… собирает… караван… э-э-э… в далекий Багдад…
– В Багдад!?
– Да, в Багдад.
– Зачем?
– Зачем – зачем? За… финиками… Понятно? Но об этом – никому. Ни слова!
Мальчик Хамид молча, по-взрослому понимающе, кивает головой.