Танцовщица из Идзу
Шрифт:
И снова мы шагали по дороге. Я и Эйкити впереди. Вдруг до меня донесся голос Каору:
– Ну и что, можно вырвать и золотые вставить... Она шла рядом с Тиоко. Юрико и сорокалетняя немного отстали. Тиоко сказала:
– И то правда. Надо ему посоветовать...
Они, кажется, говорили обо мне. Обсуждали мою внешность. Тиоко, наверное, упомянула о моих очень неровных передних зубах, а Каору сказала: "Можно вставить золотые". Меня это нисколько не задело, я даже не стал больше прислушиваться, так велико было чувство близости к этим людям, возникшее в моей душе. Некоторое время они говорили тихо, а потом до меня снова долетел голос Каору:
– Хороший человек...
– Да, кажется, действительно хороший.
– Хорошо, что хороший, правда?
Как просто и откровенно прозвучали эти слова! Голос, с детской непосредственностью озвучивший мысли. И я безо всякого сопротивления поверил этому голосу: ну да, я хороший человек! Я хороший, и горы вокруг хорошие, светлые... Под веками сладко защипало. А мне-то, в мои двадцать лет, столько мучений доставлял собственный характер. Дух сиротства отравлял мое существование, и я, не вынеся этого гнета, отправился в путешествие по Идзу. И теперь я испытывал огромное чувство благодарности к людям, признавшим меня хорошим малым, хорошим в самом обычном смысле слова. Горы совсем посветлели, потому что море было уже близко. Я размахнулся бамбуковой палкой и срезал несколько травяных стеблей.
На дороге, при входе в некоторые деревни, стояли деревянные щиты:
"Попрошайкам и бродячим актерам вход воспрещен!"
6.
Дешевые номера "Косюя" находились на самой окраине Симода, неподалеку от северного въезда. Вместе с бродячими актерами я поднялся на второй этаж, оказавшийся обыкновенным чердаком. Потолка не было, а у окна, выходившего на тракт, чердачная крыша нависала над самой головой.
– Плечи не ломит? Руки не болят? - озабоченно спросила Каору сорокалетняя.
– Совсем не болят! Играть могу!
Каору вскинула и плавным жестом опустила руки, как во время игры на барабане.
– Вот и хорошо...
Я попробовал поднять барабан.
– Подумать только, какой тяжелый!
– Конечно, тяжелый! А вы и не знали? Гораздо тяжелее вашего портфеля, рассмеялась Каору.
Мои спутники весело и шумно знакомились с постояльцами "Косюя". Народ здесь подобрался им под стать - такие же бродяги актеры и циркачи. Симода, по-видимому, был любимым пристанищем этих перелетных птиц. В комнату заглянул ребенок хозяйки, малыш, еле-еле ковылявший на еще не окрепших ножках. Каору сунула ему блестящую медную монетку. Когда я собрался уходить, она раньше меня выскочила в переднюю и, подавая мне гета, тихонько сказала:
– Возьмите меня, пожалуйста, в кинематограф...
Эйкити отправился со мной в гостиницу, принадлежавшую, как говорили, бывшему градоправителю. За нами увязался какой-то оборванец, но на полпути отстал. Мы посидели часок в бассейне, потом пообедали свежей рыбой.
Прощаясь с Эйкити, я дал ему маленький бумажный сверточек - там были деньги, совсем немного.
– Купите, пожалуйста, цветов для завтрашней заупокойной службы. Положите их на алтарь, от меня...
Деньги у меня были на исходе, завтра придется ехать в Токио утренним пароходом. Актерам я сказал, что меня ждут дела, и они не слишком уговаривали меня остаться.
Часа через три после обеда я вновь почувствовал голод, поужинал и отправился гулять. Один. Пересек мост, побродил в северной части города, поднялся на гору, местную Фудзияму. Весь порт передо мной лежал как на ладони. Очень живописная картина.
На обратном пути зашел в "Косюя" к актерам. Они как раз ужинали. Ели рис и вареную курицу, выуживая куски прямо из кастрюли.
– Ну, хоть чуточку попробуйте! - начала упрашивать меня сорокалетняя. Хоть капельку! Может, вам неприятно, что женщины ковырялись в кастрюле своими хаси, но вы уж не побрезгуйте. Хоть ради интереса отведайте - будете потом рассказывать, как ужинал и с бродячими актерами...
Она вытащила из корзины пиалу и хаси, велела Юрико их вымыть и подать мне.
Потом все снова стали упрашивать меня задержаться еще на один день завтра ведь заупокойная служба по ребеночку, сорок девятый день исполнится, как он умер, бедненький. Я отказался, ссылаясь на занятость. Тогда сорокалетняя сказала:
– Ну что ж, ничего не поделаешь... Но вы хоть на зимние каникулы приезжайте. Мы ждать будем. Выйдем встречать ваш пароход. Вы уж не откажите в любезности, сообщите, когда будете. Приезжайте обязательно! И не вздумайте в гостинице остановиться, обидите нас... Приезжайте, мы вас встретим.
Чуть позже, когда в комнате остались только Тиоко и Юрико, я пригласил их в кинематограф. Тиоко, бледная и измученная, прижимая руки к животу, сказала:
– Куда уж мне! Я и так еле дышу. Такая трудная была дорога.
Юрико сидела потупившись, вся застывшая, и молчала. Внизу Каору играла с хозяйским ребенком. Увидев меня, бросилась к матери, стала упрашивать, чтобы ее отпустили со мной в кинематограф. Потом подошла ко мне, рассеянная, потускневшая, подала гета. Когда я выходил, она гладила собачку и даже не подняла глаз. Казалось, она лишилась сил. Я не решился заговорить с ней такое у нее было замкнутое, отчужденное лицо.
Пошел в кинематограф один. Чтица при свете крохотной лампочки читала пояснительный текст. Я тут же поднялся и вернулся к себе в гостиницу. Присел на подоконник, стал смотреть на ночной город. Смотрел и смотрел в темноту, поглощавшую тусклые огни редких фонарей. Все время казалось, будто издали доносятся глухие удары барабана. Из глаз хлынули беспричинные слезы.
7.
В семь утра, когда я завтракал, с улицы меня позвал Эйки-ти. На нем было черное хаори с гербами. Наверно, надел лучшую свою одежду в честь моих проводов. Женщины не пришли. Мое сердце сжала тоска.
– Мы хотели проводить вас все вместе, - сказал Эйки-ти, - но вчера очень уж поздно легли. Женщины совсем замучились. Сил у них нет подняться. Просили передать вам свои глубочайшие извинения. А еще просили приезжать зимой. Мы ждать будем.
Утренний ветер дул по-осеннему. Было свежо. По дороге Эйкити купил мне четыре пачки папирос "Сикисима", перси-моны и освежающие пилюли с пряностями, которые назывались "Каору".
– Ведь Каору зовут мою сестру. - Он слегка усмехнулся. - А персимоны пригодятся вам на пароходе. Мандарины совсем не то. Говорят, персимоны помогают от морской болезни.
Я снял мою новенькую кепку, надел ему на голову.
– А это вам на память!
Потом я достал из портфеля помятую форменную фуражку, расправил складки, нахлобучил ее по самые уши.
Мы оба рассмеялись.
Когда мы были уже на пристани, я увидел маленькую фигурку, сжавшуюся в комочек у самого берега. Сердце мое дрогнуло и будто раздалось, словно сама танцовщица влетела в него. Но она осталась неподвижной, пока мы не подошли совсем близко. Тогда она молча мне поклонилась. Такая трогательная, с остатками вчерашней краски в уголках век... Такая важная, как рассерженный ребенок...