Чтение онлайн

— Моё имя? — старик расхохотался. — Ты слышал, Жильен? Слышал? Она хочет знать моё имя! Мне больно, тупая ты сука! — вдруг заорал он, и Элиза только усилием воли заставила себя не побежать прочь. — Сделай, мать твою, сраную работу и помоги мне!

— У меня нет...

И вдруг он сдёрнул с себя одеяло, и Элизу обдало тошнотворным запахом гниения. На старике была лишь какая-то дырявая ночнушка. Она увидела его иссохшее, исхудалое тело, покрытое пятнами, впалый живот, выпирающие, обтянутые кожей рёбра.

У него не было ног от колена и ниже. Лишь неаккуратные рубцы, словно его кожа была разорванным рукавом рубахи, который кто-то наспех завязал узлом. Вся его кожа была серо-коричневой, но в этом месте светло-розовой, а где-то мертвенно-белой.

Старик схватил Элизу за руку. Она почувствовала его влажные пальцы на своём запястье.

— Я потерял их на войне! — прорычал он. — И мне до сих пор больно!

— Я не знаю, чем могу помочь... — пролепетала Элиза.

— О... Не переживай! Я знаю! Сестра-сестричка, — он улыбнулся. — Со мной ты запоёшь, как птичка...

И он отдёрнул ночнушку, демонстрируя свой половой орган, дёргающийся и пульсирующий. И потащил Элизу за руку к себе.

— Это поможет от боли! Ох, это всегда помогает!

Элиза взвизгнула и выдернула руку. Отскочила на шаг, и старик, не удержавшись, рухнул на пол вслед за ней. Она знала, что виновата в этом. Знала, что должна была попытаться его поймать, но лишь в ужасе попятилась.

— Сестра-сестричка... — Старик хищно посмотрел на неё и пополз в её сторону. — Ты теперь моя добыча...

Элиза бросилась бежать. Услышала сзади смех, и как кто-то — не тот старик, — прокричал ей вслед: «Эй, сестричка! Оближи мои яички!», и смех вспыхнул ещё громче прежнего. Элиза понимала, что люди в палате, похоже, только и ждали её бегства, но не могла остановиться. Она пробежала через холл, выбежала на улицу. И, пожалуй, была готова добежать до собственного особняка, не оборачиваясь, но вдруг у неё кончился воздух.

Горло словно сдавило латной перчаткой. На грудь опустился тяжёлый, неподъёмный камень. Она попыталась втянуть в себя воздух, и он вошёл с хриплым, тугим свистом. А затем — и она уже знала, что так случиться, — вышел густым, влажным кашлем, заставившим её согнуться над дорогой.

Она не знала, сколько длился этот приступ. Кашель вырывался из неё нестройным карканьем, с перерывами лишь для того, чтобы она смогла вдохнуть хоть немного воздуха. И наконец, спустя несколько бесконечно долгих секунд, она смогла нащупать под серым халатом сестры милосердия бутылочку с заготовленным снадобьем.

Продолжая заходиться кашлем, Элиза дрожащими руками, открутила пробку, и та выскочила из её пальцев и запрыгала по дороге. Она поднесла пузырёк ко рту и, невзирая на кашель, смогла сделать один уверенный долгий глоток, осушив пузырёк до дна.

Хриплое горло издало ещё несколько сдавленных, захлёбывающихся и булькающих звуков, и наконец Элиза сумела вздохнуть.

Она выпрямилась, хотя для этого потребовалось куда больше сил, чем можно было подумать. Перед глазами всё расплывалось чёрно-серым ночным туманом. Лишь яркий конус света с размытым контуром от единственной лампы освещал небольшой участок подъездной дороги.

И сейчас там стояли люди.

Прямо в воротах была Оливия Виндр и два сопровождающих её солдата. Какое-то время ей понадобилось, чтобы узнать Элизу, а затем она жестом отпустила охрану и помахала рукой.

— Элиза! Миссис Болло!

Элиза подошла ближе, вытерев рукавом лицо, ожидая, что вполне может прямо сейчас плакать. Однако слёз не было. Только кровь.

— Вы и впрямь пришли! Боги, я думала, уж моя матушка сможет вас остановить!

— Вы упрашивали меня прийти, а потом надеялись, что я просто струшу? — Элиза почувствовала едва ощутимые всполохи гнева. Хотя теперь все слова Летиции казались ей не пустыми угрозами и манипуляциями, а всего лишь дружескими предостережениями, причём, недостаточно красочными, чтобы подготовить её к тому, что может ждать здесь.

— Просто... — Оливия поджала губы. — Многие люди — особенно те, у которых есть деньги, — предпочитают откупиться, а не лично сталкиваться со сложностями. Помогать городу — это работа. Неблагодарная, выматывающая. И вы получите куда меньше удовлетворения от неё, чем вам бы хотелось. Поэтому я никогда не осуждаю тех, кто решает отказаться.

О, не осуждаешь, как же. Ты даже на них рассчитываешь. Находишь тех, кто не готов увидеть, что находится под аристократической маской этого города — тех, кто не готов встретиться с реальной жизнью лицом к лицу, — и вытягиваешь из них деньги.

И Элизе хотелось произнести эти слова вслух. Хотелось бросить их в лицо Оливии. Но правда была в том, что рожавшая женщина, сёстры милосердия, испачканные в крови, безногий человек в хосписе — все они были настоящими людьми, а не актёрами, нанятыми, чтобы её запугать.

И Оливия, при всей своей двуличности, действительно помогала им.

— Это было, — Элиза прерывисто вздохнула. — Боги, это было сложнее, чем я ожидала.

— Вы уже побывали внутри? — вздёрнула идеально ровную бровь Оливия.

Элиза, поморщившись, кивнула. И прикрыла, перепачканное кровью платье халатом сестры милосердия.

— Надеюсь, первой, кого вы встретили, была Хильди? — Из повисшей тишины, нарушаемой только стрекотанием какого-то насекомого, вероятно тонконога где-то неподалёку, Оливия смогла сделать правильный вывод. — Боги, неужели вы сами решили исследовать территорию?

— Жуткое место, — кивнула Элиза, обхватив себя руками. Она дрожала. Скорее всего, от холода.

— Как может быть иначе? Это же обитель смерти! Врачи и сёстры вторгаются туда — по-другому не скажешь. Точно факел, неспособный развеять тьму и оттого столь чужеродный.

— Я не встретила внутри ни одного врача, — Элиза посмотрела Оливии в лицо. На то, как две аккуратные, словно вымеренные линейкой, пряди, падали ей на левый висок. — Видела только больных. Одних. В темноте. Так может быть, всё что им нужно — не факел, раз в несколько дней освещающий их существование? Может быть, им хватит лишь отдёрнутых занавесок и открытого окна?

Оливия выдержала её взгляд. Само собой, её было не так легко уколоть, как саму Элизу.

— Знаете, сейчас вы напоминаете моего отца, — ответила она. — Или вашего мужа. У всех солдат есть нечто общее — они всегда видят в людях только плохое. Цепляются за него, словно им так легче жить. Но вы показались мне другой.