Танец со змеей
Шрифт:
– А я и не мою их подолгу, а они все равно чистые. – Ответила она. – Так уж мне свезло. Только ходила я без них долго, мастера велели нам скоблить себя от ног до черепушки. И ведающие соглашались. Только мастерам больше надо было, чтобы волосы нам не мешали, а ведающие от нас болезни так отгоняли…
– А страшные они – ведающие? В деревне их боялись...
– Да дураки в твоей деревне сидели! Ведающие, может, и странные, и мы – простые, их не понимаем, но на то они и ведающие, чтоб знать обо всем больше. И не злые они, просто нас всех за детей малых считают: вроде и заботиться надо, но какой спрос с дурачка?
– У тебя за волосами змея... – Наконец, заметила Налив, когда распознала рисунок за густыми прядями.
– ... и знаки боевые. Вот ведающие нам их и начертили навсегда, чтобы силу и смелость, что Боги оставили, мы на свою сторону призывали.
– И как?
– Как? Больно было, когда писали. И голова болела потом. А если про пользу их... так многих, кого я знала, нет уже. И Змей уже нет, и не покрыто их имя доблестью, какой следовало бы. Но я-то жива? А ведь могла бы и помереть давно. Сколько уж сезонов несет меня, хоть смысла-то и немного...
Октис, вырвавшись из объятий Налив, наклонилась вперед и погрузила голову в кадку. Ее волосы расстелились по поверхности воды. Пока она сидела так, Налив вернулась к камину, и, как только клиентка вернулась в прежнюю позу и разгладила мокрые волосы, подбавила в кадку кипятка.
– Ну а теперь ты уже достаточно раскисла. – Добавила хозяйка и подбросила в огонь еще одно полено. – Вставай, и я буду натирать тебя опилками.
Теперь уже Октис, послушно вставая на ноги, оценила перемену их ролей.
– Ставь ведро на скамью – я сама себя натру.
Налив поставила, Октис зачерпнула муку и стала растирать по рукам, плечам и груди. Налив тоже зачерпнула горсть, хоть и осторожно, но притронулась до сплетения бугристых шрамов на спине.
– Все равно ты сама не везде хорошо натрешь. – Оправдалась она, когда клиентка вдруг дернулась от простого прикосновения.
Налив не остановилась, но, чем дальше, тем больше она сомневалась в своем решении, чувствуя чужую дрожь каждый раз, когда дотрагивалась до израненного тела. Она перешла со шрамов на чистые участки кожи, но и тогда эффект не исчез. Еще какое-то время клиентка натиралась самостоятельно, но потом движения ее начали замедляться. Налив заметила это, но ничего уже не могла поделать с чувством надвигающейся опасности.
Октис остановилась.
– Лезь в кадку. – Вдруг приказала она.
– Это еще зачем? – Испугалась Налив.
– Просто лезь в кадку! – Клиентка развернулась и посмотрела на нее сверху-вниз.
– Что-то не так?
– Я натру тебя. – Как только могла Октис изобразила дружелюбие, но голос ее приказывал и принуждал. – Это… просто привычка. Ты помогаешь мне – я помогаю тебе. Ну? Лезь в воду – я сказала! Мы в борделе: не строй из себя неожиданную монашку.
Октис отошла. Налив, почти оглушенная быстрой переменой чужих настроений, с вновь пробудившимся страхом перешагнула в кадку и окунулась.
Они стали растирать по коже друг друга древесную муку: молча, по очереди, будто каждая новая горсть опилок и место применения были ответными на горсть и выбранное место другой. Затем они погрузились в воду, не сразу уместив ноги в тесноте кадки. Опилки расплылись по поверхности воды, чуть не пролившейся через край.
Налив все повторяла за Октис. Поднялась, когда поднялась она. Начала заново растирать муку в ответ на прикосновения к ней. Страх не утихал. От былого завоеванного обеими чувства доверия не осталось и следа, только нависающие молчание и тревога. Чужая дрожь всецело перебралась на Налив и теперь трясла тело без остановки. Расстояние между ней и клиенткой казалось ей каким-то уж слишком угрожающим – подходящим для ударов, оплеух и затрещин, уже пережитых ею в этих стенах. А отдалиться назад – словно только попытаться сбежать, но вовсе не уйти от них.
Все, что могла Налив – только приблизиться к Октис и не оставить ей места для замаха. Прикоснуться к ней всем телом, словно его мягкость и тепло должны были послужить негласной просьбой о милосердии. Сдачей в плен без боя. Надеждой на покровительство и защиту от нее же.
В какой-то момент Налив поняла, что Октис просто обнимает ее, и так вместе неподвижно они стоят уже долго.
Девочек загнали в помещение похожее на склад. Свет шел только из открытых ставней под потолком. Ставни разделяли толстые деревянные столбы, а ниже по стенам между столбов спускались этажи одинаковых деревянных панелей длиной в человеческий рост. У каждой панели по бокам свисали железные цепи. Некоторые обветшали, вылетели из пазов в столбах, куда были вставлены их оси, и повисли на цепях – одной или двух. Где-то не выдержали упоры-крюки и сами цепи. Там панель развернулась и лежала поверх нижней. Пол был завален пыльными мешками и ящиками. Девочки с вялым интересом осматривали все вокруг, расходясь по залу.
Солдат, который завел их сюда, указал пальцем на самую высокую девочку:
– Ты, Олев.
– Алева я. – Возразила она.
– Олев – за старшую! – Прогремел он и закрыл дверь во внутренний двор.
Олев повернулась к остальным.
– И что значит «я – за старшую»? Я и так тут самая старшая. Зачем мне это говорить? Да еще чтоб я была за кого-то. За кого?
– За старшую! – Раздался голос из глубины комнаты.
– Так я и так старшая. Мне что: за саму себя встать?!
– Дураки они. – Сказала другая, забираясь на мешки.
– Говорят так, что сначала услышишь, а потом только понимаешь.
– Имена наши перевирают...
– Закрыто! – Сказала девочка, надавившая на дверь.
– Ну вот. Чего им надо?
– Да продадут они нас по одной.
– Может нас уже купили? – Раздался усталый возглас из-за горы мешков.
– Всех?
– Да, всех – будем в поле пахать. Видела пока ехали, какие тут поля?
– Так мы и так в поле бы пахали. Зачем все это?
– Всех убили, чтоб мы одни без них пахали?
Все затихли. И в тишине осталось только завывание девочки, устроившейся в углу на втором этаже пирамиды ящиков.
– А эта чья?
– Я ее сроду никогда не видела.
– Она не из нашей деревни.
– И не из нашей.
– И не из моей.
– Сапоги-то у нее какие!
У всех девочек была простая одежда. Грязная, потертая, порванная. Проглядывались где-то белые, красные, зеленые и желтые цвета. Но почти у всех что-то было из змеиной кожи: у кого-то вставка в платье, у кого-то ремешок, браслет, нашейник. У девочки, сидевшей на ящиках и обнявшей колени, виднелись хорошо сшитые не поношенные сапожки из змеиной кожи.
– Хороши сапоги-то.
– Дорогие-то подарки!
– Я сама змей для них собирала! А шила сестра! – Вдруг выпалила девочка и опять спрятала лицо за колени.
– Ишь ты – соплячка, а змей давит!
– Да дочка это мельника, на утесе они жили между городом и Низом.
– А я сестру ее тогда знаю.
– Они ее ножом зарезали, когда другие набежали! – Опять подала голос девочка и вновь начала подвывать.
– Ну а ныть-то тебе теперь кому? Заткнись! Никто уж не придет.