Чтение онлайн

К роженице тут же приставили самую опытную акушерку – евреечку в возрасте, которая продыхивала вместе с Катюней схватки и успокаивала её тем, что она «и не такое видала». Так как бедро не сгибалось и классическая позиция лёжа была ей недоступна, акушерка поставила Катюню на ноги и приказала крепко держаться за спинку кровати, а сама села возле неё на маленькую табуреточку и начала руками медленно, аккуратно и долго колдовать, по миллиметру освобождая дорогу ребёнку. Катюня почти не кричала, лишь изредка выдыхала долгий стон вместе с отработанным в лёгких воздухом, пальцы рук немели, ноги почти не держали, в ушах – голосовые команды акушерки: «Замри», «Не дыши», «Наклонись», «Потужься», «Замри»…На те необычные роды бегал смотреть весь персонал роддома и, если честно, неизвестно, кто больше трудился в тот момент: Катюня или акушерка. Около восьми вечера всё было кончено. Без единого разрыва и операции Катюня благополучно родила девочку весом в три с половиной килограмма, живую и здоровую. Так Катюня стала матерью в тридцать восемь лет, а я появилась на этот свет.

На четвёртый день её выписали из роддома. С чемоданом и ребёнком на руках она на общественном транспорте поехала на Автозаводскую, к Алику…

В коммуналке дым стоял коромыслом и создавалось впечатление, что люди продолжали отмечать новогодние праздники, а ты сильно опоздал и должен сразу влиться в эту громко орущую мясорубку и радоваться вместе со всеми. Обалдев от такого «сюрприза», Алик тут же начал отмечать своё отцовство, попутно выясняя отношения с уставшей Катюней, ничуть не смущаясь крохотной дочери, ещё завёрнутой в байковое одеяло и тоже начавшей громко орать и разбавлять всеобщую какофонию. Катюня наспех принимала поздравления от выскочивших в общий коридор соседей с рождением дочери, выслушивая их жалобы на постоянные гулянки мужа и выпроваживая из квартиры пьяных и еле державшихся на ногах гостей. Наспех разгребала бардак и думала, как ей жить дальше в этом вертепе.

На следующее утро протрезвевший Алик окончательно осознал произошедшее и наконец-то познакомился с дочерью. Строил грандиозные планы по окультуриванию единственной наследницы и даже притащил от соседей детскую металлическую кроватку, которую гордо разместил у окна с подохшими без Катюни цветами на подоконнике. Детскую коляску покупали вместе, а Бабшура отдала швейную машинку «Зингер» с ножным педальным управлением, чтобы Катюня могла обшивать дочку. Имя выбирали всем колхозом, остановившись в результате на двух вариантах – Ольга и Татьяна. Бабшура, покопавшись в святцах, настаивала на Татьяне, на том и порешили.

Бытовуха с детским ночным плачем, раздражённой и растрёпанной Катюней, постоянно кипятившей на общей кухне молоко и стиравшей вонючим хозяйственным мылом пелёнки, быстро Алику надоела. Опять начались скандалы и летающие через кровать сапоги. Уставший от работы в кочегарне, он приходил домой, требуя горячего ужина и тишины. На выходных устраивал посиделки с приятелями или вообще уходил, оставляя жену один на один справляться с проблемами.

Через несколько месяцев Катюня собрала вещи и уехала жить в Бабшурину коммуналку в хрущёвской пятиэтажке, подав заявление на развод. Устроилась работать на телефонный узел, находившийся в двух минутах ходьбы от дома. Работа была непыльной, специального образования не требовала, и на обучение ушло всего несколько недель. Сиди себе в отдельной комнате на стуле с подушечкой под попой, втыкай металлический штекер в дырочку-гнездо на пульте, проверяя уличные районные телефоны-автоматы на предмет обрыва в линии, пиши в конце дня отчёт в амбарную книгу и делай заявки электромонтёрам на проверку и починку неисправностей. Коллектив был дружным, начальство – понимающим, Катюню любили за весёлый нрав и общительность, частенько отпуская пораньше домой. Выделяли профсоюзные путёвки в санатории и дома отдыха, благодаря которым она даже побывала на море в Одессе.

После работы обычно ходила по магазинам: в «Булочную», «Молоко», «Овощной», «Мясо»… Все они хоть и располагались на одной улице, но каждый в отдельно стоящем здании. Народ курсировал от одного магазина к другому. Сначала нужно было отстоять очередь в кассу, потом очередь – с уже пробитым чеком – в нужный отдел, проговаривая название и количество продуктов уже замотавшейся к вечеру продавщице. Еженедельный продуктовый набор не отличался изысками и в основном состоял из молока в треугольных пакетах за 16 копеек, нескольких батонов белого хлеба за 13,25, 500 граммов докторской колбасы за 2,20 или килограмма «Любительских» сосисок, кусочка «Пошехонского» сыра и вермишели в красного цвета пачках. Она часто покупала свежемороженую рыбу под странным названием «аргентинка» или суповой набор с сахарной косточкой для щей, которых нам хватало на несколько дней. Крупы Катюня насыпала в квадратные металлические банки, которые хранились в комнатном буфете. Овощи складывались в деревянный ящик с крышкой в общем коридоре. Пока не купили холодильник ЗИЛ с замочком на ручке, все скоропортящиеся продукты в сумке вывешивались в холодное время года за окно.

Катюня была модницей: то сумку с короткими ручками новую купит из коричневого дермантина с актуальными цветными полосочками, то шарфик газовый, а в получку могла и вазу притащить с пластиковыми розами или бусики из бисера в хитром плетении с замысловатым замочком… А сколько обуви у неё было, с её-то короткой ногой! И сапоги-чулки, и лаковые босоножки на платформе, и даже ботильоны! Родственники всегда удивлялись, как Катюня с её скромными доходами умела экономить и копить деньги, живя от зарплаты до зарплаты, часто занимая у кого-нибудь деньги до очередной получки. «О, опять наша золотая медалистка купила очередную ерунду!» – сетовали сёстры, позже покупавшие то же самое.

В девятимесячном возрасте меня определили в ясли, но я стала часто болеть и Катюня периодически сидела на больничном, строча на машинке очередной наряд для соседки, чтобы хоть как-то залатать очередную дыру в скромном бюджете семьи.

Алик жил своей отдельной жизнью, в редкие дни приезжая нас навещать. Кулёк конфет, шоколадка или пластмассовая кукла в картонной коробке на день рождения, трехколёсный велосипед – вот и всё внимание…Совместные прогулки были редкостью и обычно заканчивались обязательным посещением павильона «Пиво – воды», где Алик принимал весёлый допинг в виде литровой кружки пива или стакана вина, оставляя детскую коляску на улице, пока Катюня это безобразие не пресекла, запретив бывшему мужу брать меня с собой. Разрешались лишь поездки к Анне, моей немецкой бабушке по отцовской линии, жившей не очень далеко от нас.

Семь долгих лет Катюня с Аликом бегали туда-сюда, пытаясь наладить общение и хоть как-то притереться характерами. Были и букеты, и походы в кино, и застолья у родственников, и даже совместные ночёвки на Автозаводской, пока в 1975 году, когда мне исполнилось семь лет, Алик не совершил преступление, перечеркнувшее всё то хорошее, что было в нашей с матерью жизни и, возможно, могло бы ещё быть.

1 сентября 1975 года ранним утром Катюня собирала меня в первый класс. Белый пышный бант, гольфики с пумпончиками, новые туфли, накрахмаленный передник, модный ГДРовский ранец с кармашками, с вечера купленные гладиолусы, яркими кисточками взмывающие вверх из вазы на столе, – моя душа трепетала и рвалась из дома туда, где всё было страшно интересным и новым для меня, – в школу! Нарядно одетая Катюня гордо вела меня по улице за руку и давала важные для каждого первоклашки наставления: слушаться Галину Ивановну, первую учительницу, не бегать на переменах, не ковырять в носу, не драться с Олежкой из соседнего подъезда… Катюня вообще волновалась в тот день больше меня и была очень эмоциональной. Я это заметила и постоянно её одёргивала, хотелось поскорее увидеть детсадовских друзей и похвастаться первым в жизни букетом и ранцем. Но всё это стало вдруг такой неважной ерундой, когда в громкой и пёстрой толпе, перекрикивающей звуки музыки из громкоговорителя, я увидела отца с коробкой конфет в руках. Он пришёл! Пришёл проводить меня первый раз в первый класс! Встреча была бурной, но недолгой, прозвенел первый звонок, и я, оглядываясь на Алика, вместе с остальными учениками скрылась за школьными дверями. Увидела я его снова только через четырнадцать лет, когда сама уже стала матерью.

На ближайший Новый год Катюня вместе с подарком из конфет, засунутых в пластмассовый, красного цвета «Кремль», передала мне сложенную вчетверо тканевую салфетку, на которой папиной рукой был идеально нарисован волк с гитарой из моего любимого «Ну, погоди!» и написано красивым почерком: «На память любимой доченьке от папки!». Я никак не могла понять, почему он сам не принёс мне этот подарок, праздник же! Катюня долго не могла подобрать нужных слов, сказав лишь, что отец порезал человека, его посадили надолго в тюрьму и он к нам больше не придёт…

Много позже мать мне всё-таки рассказала, что в пьяной драке Алик ударил ножом неизвестного ему мужика. Тот скончался от ранения в больнице, оставив сиротами двоих детей. Суд был открытым, Алику дали восемь лет и отправили отсиживать срок в тюрьму куда-то под Уфу.

Я всю ночь рыдала, нацеловывая уже мокрый от слёз отцовский подарок, который долго хранила в своём маленьком тайнике, пока не случился переезд на другую квартиру и все мои сокровища не потерялись. Но детская психика умеет забывать какие-то страшные для неё вещи, скоро это известие меня отпустило и я полностью переключилась на другие важные дела: школу, фигурное катание, музыку и рисование. Катюня как могла забивала все мои свободные часы полезными с её точки зрения для ребёнка вещами, и на дворовые казаки-разбойники, классики, резиночки и секреты под бутылочным стеклом в ямке у меня почти не оставалось времени.