Таня
Шрифт:
Роль холодильника выполнял погреб, скрипучая дверца которого прошагивалась под половиком в большой комнате. В погребе было холодно и пахло землёй. В тусклом свете пыльной лампочки просматривались небольшие кадушки с огурцами, помидорами и квашеной капустой. Компоты, сало, сметана, масло хранились в стеклянных банках, чтобы не быть сожранными мышами. На полу был кучкой сложен картофель, накрытый холщовыми мешками. Хочешь холодненького компотика в жару? Лезь в погреб!
Мать в воскресенье засобиралась обратно в город на работу, взяв с меня обещание писать ей письма, конверты для которых были заранее куплены, и мы остались с Бабшурой вдвоём. Когда вечерело, она закрывала на окнах белые шторки на натянутой леске, запирала ворота, молилась с обязательным «Отче наш» и ложилась спать, чтобы с раннего утра приняться за обычную деревенскую работу: огород и «курей». Кроме птицы, из живности Бабшура больше ничего не держала, потому что с первыми холодами уезжала в Москву, но это «недоразумение» я потом быстро исправила. Мне выделили маленький диванчик, больше похожий на топчан, стоявший рядом с её кроватью, ведро в качестве ночного горшка, чтобы не выходить ночью во двор, и строго-настрого запретили бегать купаться на речку одной из-за какого-то там страшного «водоворота». Телевизором в доме и не пахло. Несколько дней я изучала огород, двор и живность, бегающую по этому самому двору. Поспала на одеяле под терновым деревом в огороде, поковыряла в носу, порисовала что-то в альбоме, повалялась с книжкой на печи, где у Бабшуры тоже было спальное место, послонялась в округе. Мне всё это быстро надоело, стало скучно, хотелось впечатлений, «скоростей» и Бабшура отвела меня к соседке Бабвере, на каникулы к которой каждый год приезжала из города её внучка Лариска, которая была старше меня всего на один год. Жизнь сразу повеселела и наладилась: большую часть времени мы проводили вдвоём. Деревню и окрестности Лариска знала отлично и таскала меня на всё посмотреть и со всеми познакомиться. «Ну, спелись!», говорила Бабшура и, перекрестив, отпускала меня с ней гулять, снабдив холодными сырниками в целлофановом пакете.
Занятий у нас с подружкой было дофига и больше. На Ларискиной веранде мы вырезали из картона кукол, рисовали им бумажные наряды, и примеряли, как на манекен, закрепляя на кукольных плечах квадратными зажимами. К концу лета обувная коробка была забита ими доверху. Писали «анкеты» с умными, как нам тогда казалось, вопросами и ответами. Делали из общих школьных тетрадей песенники, вклеивая туда вырезанные из открыток розочки и другие подходящие к песне картинки. Лазили к соседям через дырку в заборе обдирать вишнёвые деревья, пока они не увидели и не нажаловались, за что нас на целый день посадили «под замок» и изолировали друг от друга. А однажды Лариска принесла чекушу водки, найденную в закромах Бабверы, и мы смачно полили ею пшено, которое клевали куры с петухом. Через несколько минут на нашем дворе появилось «птичье кладбище», куры валялись на земле и дрыгали ногами, а петух выдавал жуткие предсмертные хрипы. Мы ржали, не понимая, какая расплата нас за это ждёт. Бабшура хворостиной исполосовала мою худосочную спортивную задницу и заставила просить прощения. Но что значит детское обещание «я больше никогда так не буду!», данное под «пытками»? – Ничего, фигня! Вскоре я взялась за «воскресшего» петуха Яшку и настолько его надрессировала, что вошла в образ известной на всю страну дрессировщицы животных Натальи Дуровой. Петух уже ластился ко мне, как кошка, запрыгивал на плечи, когда я садилась на корточки, и начинал меня «топтать», как курицу, готовую к воспроизведению потомства. Яшка сильно махал крыльями, прижимался своей грудью к моим лопаткам и клевал меня в шею. Поняла я, что он со мной делает, не сразу, пока не увидела Бабшура. Куры совсем перестали нестись, и судьба петуха была решена. Когда ему отрубили голову и отпустили, он ещё несколько секунд бегал по двору без неё. Зрелище меня настолько поразило и Яшку было так жалко, что я закатила истерику и наотрез отказалась есть сваренный из него Бабшурой куриный суп. Через несколько дней мне в утешение она принесла другого петуха, но курятник меня больше не интересовал, я чувствовала за собой вину и обиду на Бабшуру за столь страшную птичью кончину.
После неудачи с Яшкой я притащила с улицы полосатого котёнка Барсика. Он был ничейным худющим подростком с замашками опытного домушника. Таскал всё, что плохо лежит, на руки не давался и гонял бедных курей. Я насильно заворачивала его в кукольное одеяло, перевязанное лентой для волос, и укладывала спать в импровизированную кровать, сделанную из обувной коробки, которую притащила из магазина Лариска. Барсик спать как кукла категорически не хотел и орал дурниной на весь дом. Поняв, что коту от нас нужно только пропитание, мы отпустили его на волю, оставив тем не менее на довольствии в виде консервной банки с молоком около ворот дома.
Кошачьей матери из меня в тот раз не вышло, и я захотела кроликов, за которыми побожилась Бабшуре смотреть и ухаживать. Пять разноцветных маленьких крольчат, принесённых от деда Василия из дома напротив, поселились на нашей печке, где мы с Лариской соорудили им гнездо, пока строился их уличный загон. Днём я перетаскивала их во двор и кормила листьями одуванчиков и корнеплодами, добытыми на Бабшурином огороде. Срали кролики везде. Их маленькие чёрные какахи-шарики были похожи на плоды черноплодной рябины, и мне приходилось их убирать по несколько раз в день. Дрессировке кролики не поддавались, зато их можно было безбоязненно гладить и «укладывать спать». Когда они немного подросли, то подхватили какую-то инфекцию, обдристали весь жилой и нежилой фонд и по очереди сдохли. На козу Бабшура уже не согласилась, и я начала ходить на местную ферму, чтобы посмотреть на коров, коз и гусей – моя любовь к живности сдавать свои позиции не собиралась. Откуда же мне было знать, что с гусями надо вести себя крайне осторожно? Незнание закона не освобождает от ответственности, и моя худосочная жопа, пощипанная вожаком гусиной стаи, опять превратилась в один большой синяк. Бабшура несколько дней прикладывала к моей пострадавшей заднице на ночь какие-то примочки и грозилась отправить меня к матери домой.
А потом приехал в гости на большом красивом мотоцикле мой двоюродный брат Серёга – старший сын Катюниной сестры Лидии. Он привёз гостинцы, старенький чёрно-белый телевизор и клятвенно пообещал научить меня ездить на его велосипеде с мужской рамой, плавать и свозить нас с Лариской в Клепиковский клуб на танцы…
Ему было уже 25, он закончил Рязанское военное училище Связи и собирался жениться на Верке, девушке из Рязани, где он с ней и познакомился. Высоким спортивным красивым брюнетом в офицерской форме я страшно гордилась и бегала за ним, как собачка на поводке: куда он, туда и я.
Велосипед, на который приходилось залезать с лавочки возле дома, я освоила за день. А вот чтобы научить меня плавать, брат взял у деревенского приятеля надувную лодку и мы потащились на реку. Воды я боялась страшно, особенно когда не видно дна и вода непрозрачная. Я барахталась у кромки берега с надувным кругом на животе и делала вид, что плыву сама. Серёга поклялся, что я буду сидеть в лодке и только смотреть, как плавает он, запоминать движения и уже потом пробовать. Заплыли мы почти на середину реки, он бросил на дно грузы, привязанные к верёвке, сложил аккуратно вёсла в лодку и молниеносно сделал то, чего я совсем не ожидала: спихнул меня в воду. От страха я начала интуитивно барахтать руками и ногами, создавая только брызги вокруг себя, пытаясь ухватиться за лодку и орать «Помогите!». Серёга орал в ответ: «Хочешь жить – плыви к берегу!» и отталкивал мои руки от лодки. Прилично нахлебавшись воды и устав, я начала плыть по-собачьи, но какая-то неведомая сила утаскивала меня вниз, и я начала тонуть. Брат понял, что я попала в водоворот, нырнул за мной и втащил в лодку. Мокрая, задыхающаяся и трясущаяся от мысли, что была почти на волосок от смерти, я всхлипывала и обвиняла его в покушении на убийство. Испугавшись повторной экзекуции, громко зарыдала и запросилась домой. Больше на речку с ним не ходила и учиться плавать отказалась: страх утопления в тёмной и глубокой воде застрял в моей голове на всю жизнь, и это искусство я так и не постигла.
Бабшуре мы ничего не сказали, я очень не хотела возвращаться в Москву, но на Серёгу надулась и пообещала себе его проучить. Мы нашли с Лариской голубую масляную краску, которой Бабшура красила ставни, и от всей души нахерачили на красном бензобаке Серёгиного мотоцикла обидное слово «Козёл», не подумав, что он сразу догадается, чья это краска и кто автор. Очередной скандал не заставил себя долго ждать, взаимные обвинения сыпались, как из рога изобилия, и Бабшура опять взялась за ремень. Мы убежали прятаться с Лариской в лес, чтобы наши зады и психика опять не пострадали, выпустили пар, нажрались ягод и только вечером притащились домой, испугавшись наступающей темноты.
На следующий день мне вручили тряпку, пропитанную какой-то зловонной жидкостью, и заставили оттирать «козла», Серёга же целый день прилаживал телевизионную антенну на крыше дома и смотрел на меня волком, в общем, мы помирились…
А потом приехал его родной и мой двоюродный брат Мишка – младший сын тёти Лиды, худой и активный молодой человек, говорящий сто слов в минуту. Они вдвоём с Серёгой целыми днями рыбачили на речке, а вечером уезжали на мотоцикле вести культурную жизнь, возвращаясь домой только под утро. Из выловленных пескарей, плотвы и окуньков Бабшура варила нам рыбные супы с рисом или перловкой в чугунке, а если попадалась крупная рыбка, то жарила её с луком и картошкой.
Я же вдарилась в ягодное собирательство. После завтрака мы с Лариской и Бабшурой обмазывали себя с ног до головы одеколоном «Гвоздика» от комаров, надевали резиновые сапоги, брали болотные палки-выручалки, корзины, трёхлитровую банку с пластмассовой крышкой, варили яйца, резали хлеб с салом и чесноком, доставали малосольные огурчики с помидорчиками из погреба, наливали морс в бутылку и уходили в глухой лес за несколько километров от дома собирать чернику и землянику. Возвращались ближе к вечеру уставшие, но довольные. Столько ягод я больше никогда в своей жизни не видела, разве что на колхозном рынке. Перетёртые с сахаром, с молоком, со сливками, в компоте, варенье, каше, пироге… Ягоды уже лезли из ушей, но остановиться их жрать не было сил. Постепенно ко мне возвращалось чёткое зрение в вечернее время и предметы в моих глазах больше уже не расплывались.
Вскоре обнаружилось, что вольногулящий кот Барсик наградил нас с Лариской лишаём за чрезмерное тисканье. Круглые розоватые шелушащиеся пятна покрыли наши руки, шею, грудь…Сильно зудели и чесались. Нас обмазали зелёнкой, и мечта о танцах в Клепиковском клубе опять накрылась.
Лето подходило к концу, к середине августа мы с Лариской загорели, отъелись и приняли вид холёных тюленей. Возвращать меня в Москву поручили Мишке, на автобусе. За три дня до отъезда в Клепиковский клуб привезли фильм «Индиана Джонс», афишами которого увесили и заколоченный Миленинский клуб. Это был наш последний шанс оторваться, поглазеть на сельскую молодёжь, и мы упросили Серёгу взять нас с собой вместо Мишки, уже сто раз ездившего в Клепики.
Плиссированная юбка в полоску, белая летняя блузка с громадным воланом на груди и сарафан на тоненьких бретельках, завязанных бантом на Ларискиных плечах, – сшитые моей матерью шедевры, которые должны были выдать в нас городских и модных чик.
Подъехали мы к клубу на гремящем мотоцикле, как артисты первого эшелона – на лимузине к красной дорожке. С гордо поднятыми носами мы осмотрели присутствовавших, и Серёга купил нам билеты на киносеанс. Местные мальчишки рассматривали нас с явным интересом, а девчонки наоборот, как на понаехавших, и мы с Лариской поняли, что если бы не Серёга, то нас бы точно побили; такого высокого мы были о себе мнения. Фильм оказался очень интересным и зрелищным, но за моей спиной сидел какой-то мальчишка и громко щёлкал семечками, плевал шелуху на пол и отпускал сальные шуточки к фильму, по его мнению, остроумные. Я аж зачесалась опять вся, так он меня раздражал. Сначала мы на него шикали, просив не мешать смотреть нам кино, а ещё через несколько минут я не выдержала такого откровенного нахальства, развернулась и выбила газетный кулёк из его рук. Семечки рассыпались по полу, мальчишка матюгнулся и схватил меня за волосы, началась потасовка, и я оцарапала ногтями ему руку, которой он меня и держал. Серёга нас разнимал, Лариска визжала, а я, красная и растрёпанная, пыталась добраться до его лица. Потом в клубе включили свет и нас всех вывели на улицу остывать и разбираться. Культурная программа превратилась в некрасивые деревенские разборки – достойное завершение летних каникул, да.